Сны о красном мире

Милия не понимала, где она и что с ней. Она не могла, да и не хотела, открывать глаза, перед которыми извивались, переплетаясь и сворачиваясь в немыслимые узоры золотые, багряно-красные и черно-бордовые полосы. Был только он, губы, руки, жаркое дыхание… Ладонь девушки скользнула под его рубашку. Где-то там, на гладкой прохладной коже груди, был шрам, оставшийся от ожога, как клеймо, как напоминание о том, что все было, у нее тоже был шрам, клеймо, позорный знак «хаб» — «рабыня, вещь».

«Если для него — пусть!»

Где-то далеко тревожно зазвенел будильник. Не наяву — в мыслях, где-то в подсознании…

«Проснись, проснись, проснись! Проснись, Милия!» — твердил мужской голос, далекий, знакомый и незнакомый одновременно, и мамин голос, испуганный, кричал: «Что с ней? Что ты с ней сделал? Милена!»

К горлу комком подступил страх, животный первобытный ужас — не было там никакого шрама! Через силу открыла глаза, а вместо лица Анжея — бледная маска и глаза-угли.

«Сарк!!!»

Милия закричала, забилась, пытаясь вырваться, но ее собственные пальцы словно приросли к обнаженным плечам этого чудовища. Нет, не словно — приросли, погрузились под кожу.

— Отпусти-и-и, — беспомощно, как котенок, которого живым закопали в землю, протяжно и тонко…

— Могло быть по-другому, — заговорил он, сжав ее голову. — Могло быть по-другому, аккуратно, осторожно, даже приятно, — его глаза похотливо блеснули, — но ты сама виновата, незачем было помнить его так хорошо.

А теперь не дергайся — мне нужна часть твоей памяти и я не хочу ее повредить. Да, совсем забыл: будет больно, очень.

Мастер Иллюзий изобразил сожаление и вдруг насторожился. Замер, прислушиваясь к чему-то, и расплылся в улыбке.

— Опоздал, — произнес он куда-то вдаль и склонился над девушкой, будто хотел поцеловать ее.

Виски сдавило раскаленными обручами, две невидимые, невообразимо тонкие иглы воткнулись в глазницы, пронизив голову насквозь.

Пальцы Сарка, все разом, как будто погрузились глубоко в мозг и принялись беззастенчиво рыться в воспоминаниях, отбрасывая все самое дорогое, словно хлам, зарываясь глубже и глубже, к самым истокам, к тому, что, взрослея, забывают.

Это было похоже на песчинку, теплую, мерцающую, золотисто-желтую, но стоило пальцам Сарка схватить ее — песчинка полыхнула ядовито-оранжевым и взорвалась, подобно сверхновой.

А потом пришла боль.