Сиреневая драма, или Комната смеха

Однажды утром время пришло и остановилось, и даже не то чтобы

остановилось – лепушок перестал его замечать, впрочем, как и всё остальное, и

даже то, что расцвела сирень2… лепушок перестал замечать даже сирень, хотя

сирень немало делала в своей жизни, чтоб остановить время и чтоб пришла

пора…

Татьяна прыг…………

…………………………

Летит, летит, взглянуть назад

Не смеет; мигом обежала

…………………….

…………………….

Кусты сирен переломала…3

Лепушок не видел ничего перед собой, только губки, щёчки и всякие

округлости.

Ах! та первая, незабываемая (хотя, бывает часто, и вторая, и третья тоже

вспоминаются и тоже с удовольствием), та первая, незабываемая – она

действительно вся была из щёчек, которые были белизны небесной (я здесь

имею в виду белизну не как цвет неба, но как целомудренное и нетронутое

пространство под названием – небо); из губок, которые были, как кораллы (я

говорю здесь о кораллах наиярчайшего красного цвета, которые таят в

причудливых формах своих, в своих непереносимых рельефах неистовые

вопросы и невинные ответы), и из округлостей… да что там… лепушок был

готов для них на всё.

Сцена третья

Какими бывают приятными сны и несимпатичными пробуждения.

–Лиза! Лиза! Внученька! – трогала за плечо бабушка внучку. – Да ты, никак,

уснула?

– Ах, бабушка! А где же господин с зонтиком?

1Это, как вы понимаете ещё не мои собственные экзерсисы на тему «время». Это из Льюиса Керролл,

«Приключения Алисы».

2Время и сирень потом отомстили за это Лепушку.

3Из «Евгения Онегина».

14

– Господин с зонтиком? Это тебе привиделось, наверное? Не было никакого

господина.

– Мне показалось сейчас, что господин с зонтиком… рассказывал

удивительную историю… о лепушке и непереносимых рельефах.

Нет! не было никакого господина с зонтиком – а только сирень в окно1.

И снова надышавшись сиренью, внучка впадала в неистовое любовное

томление, и ночью ей снова снились живые сны; и снова, смятенная, сначала,

она не могла никак заснуть и переворачивалась с боку на бок, а потом снова

раскидывалась на хрустящих накрахмаленных простынях и комкала подушку, и

трогала себя… а потом снова засыпала; и набрасывалось на неё необъятное

дыхание пространства, неохватный простор плодоносящих и разящих

душистостью цветов и трав.

неприкаянные мурашки осязаний! Оле-ай!.. проникающая маета боязливого

желания! Оле-эй!..