Наследство

 – Светлой стороны тебе, Коля. И не ходи больше на Темную, с нее сложно вернуться.Она шагнула к лестнице.Николай прекратил поток оскорблений, удивленный ее спокойной реакцией. – Ведьма! – бросил он ей вслед. – Ты никогда! Слышишь? Никогда не смогла бы ты стать мне мачехой! Избалованной девице из высшего света не понять, что значит быть сиротой! Видеть мать только на портретах, а отца вживую раз в день за завтраком! Такой, как ты, не понять! Никогда не понять!Его голос, звенящий от злости и непролитых слез, слышали наверно и на первом этаже.

Катя надеялась, что Александр возьмёт на заметку состояние брата.«Иногда и имея живых родителей можно чувствовать себя сиротой,» – подумала Катерина, спускаясь по лестнице вниз, но вслух ничего не сказала.Незачем. Нерушимая стена по-прежнему стояла между ними. Он все равно ее не услышат. Так же как не слышали ее родители.

 – Ваше благородие! – Дуня, завидев хозяйку, бросилась к ней со всех ног.

– Тут посыльный с письмом! Срочным! Велел немедленно ответ писать, он ждет, мол!

Катерина удивленно посмотрела на печать. Кто же это не боится раздавать указания инкнесской крови?

На толстой дорогой бумаге алел герб инкнессов Ляпецких. 

Что-то внутри Кати надорвалось. Она строго посмотрела на служанку.

– Дуняша, прогони посыльного прочь, скажи, ответа не будет.

Заупрямиться если – Федю зови, да пусть дубину свою прихватит на всякий случай.

Дуня округлила глаза, понятливо кивнула, и, приподняв подол, убежала искать Федора. Катя, оставшись в одиночестве, глубоко вздохнула и сломала печать. В абсолютной тишине пустого коридора шуршание разворачиваемого листа бумаги ей показалось зловещим.

И не зря. 

«Дорогая Екатерина! Дочь моя, кому как не тебе знать, сколь многим ты обязана своей благородной семье! А потому считаю возможным обратиться к тебе в час тревоги и сомнений, час, принесший разлад в отношения людей, связанных священными узами родства и фамилии!Взываю даже не к благоразумию, кое ты потеряла, поддавшись низменным и недостойным инкнесской крови порывам, но к твоим совестливости и состраданию, так восхваляемым в прошлом известными нам пансионатскими наставниками.