Случайный попутчик

И летчик узнавал о приближении темноты по тем же приметам, по каким узнают об этом воды в гавани: по спокойствию, по лёгким складкам, что едва вырисовываются на тихих облаках. Он словно выходил на бескрайний, безмятежный рейд. Порой в этой тишине ему начинало казаться, что он совершаю неторопливую прогулку. Ночь стремительно падала на город. Неся в свою сторожевую вахту, летчик однажды обнаружил, что в ночи раскрывается перед ним человек: его призывы, огни, тревоги. Та простая звёздочка во мраке - это дом, и в нём - одиночество.

А та, что погасла, — это дом, приютивший любовь. Или тоску. Дом, который не шлёт больше сигналов всему остальному миру.

Где-то далеко внизу сидят у лампы люди и лелеют в душе смутные, им самим неведомые надежды. Им и невдомёк, что помыслы их летят так далеко во мраке сомкнувшейся над ними ночи. Но летчик слышит их, когда, пролетев тысячу километров, он чувствует, как волны, взнесённые из бездонных глубин, поднимают и опускают его самолёт, в котором пульсирует жизнь…

Он пробился - как сквозь десять войн - сквозь десять гроз, прошёл по лужайкам лунного света, что пролегли между грозами, и вот, победитель, достиг, наконец, этих огней.

Людям кажется, что лампа освещает только их скромный стол; но свет её, пролетев восемьсот километров, уже достиг кого-то - как призыв, как крик отчаяния с пустынного, затерянного в море островка. Отдалённый гул мотора наливался, густел. Зажглись посадочные огни. Красные фонари ночного освещения вычертили контуры ангара, радиомачт, квадратной площадки. Всё приняло праздничный вид.

- Вот он!!!

Самолёт уже катился по земле в лучах прожекторов. Он так сверкал, что казался совсем новым. Вот он остановился, наконец, перед ангаром; механики и подсобные рабочие устремились к нему.

- Эй! Чего вы ждете? Выходите!

Пилот не отвечал. Вероятно, он прислушивался к ещё не угасшему в нём шуму полёта. Он медленно покачал головой, нагнулся и стал что-то ощупывать внизу. Наконец, выпрямился, обернулся к начальству, к товарищам и обвёл их серьёзным взглядом, словно осматривая своё достояние.

Казалось, он пересчитывает, измеряет, взвешивает.

Он честно заслужил всё это: и дружескую встречу, и праздничное убранство ангара, и прочность цемента, и там, вдали, город с его движением, с его жизнью, с его теплом. Теперь он крепко держал людей в широких ладонях, держал своих подданных: он мог их осязать, слышать, мог обругать их.