Приручить Лису, или Игра для дознавателя

– Во-первых, я никогда не оставляю дело незавершенным, – сказал невозмутимо Дарес, сидя на коленях с прямой спиной и положив ладони на бедра. Взгляд его был направлен в сторону монахинь, но, уверена, не упускал ничего происходящего. – Во-вторых, в этом деле кое-что особенное.

– Особенное для тебя или для короля? – поинтересовалась я и тут же прикусила язык.

Вот зачем мне влезать в это дерьмо? Это меня не касается! Давно – не касается! Я просто варю целебные мази и зелья и зарабатываю этим на жизнь. Ни дела банды, ни убийства не имеют ко мне отношения.

А проклятое любопытство еще никогда не доводило до добра. И если хочу выжить – надо быть настороже с ищейкой, а не развешивать уши!

Только дождаться, когда он получит свои сведения и исчезнет из моей жизни. Лишь бы не связался с теми, кто ему не по зубам. И не потому, что мне будет жаль кучерявого (а теперь и бородатого) красавчика-дознавателя, но куда больше – потому что такого явно будут искать. А значит, король вполне может весь город перевернуть и доставить новых, куда более неприятных последствий для всех, кто оказался сдуру рядом.

Дарес улыбался краем рта – я видела это даже за густой дурацкой бородой. Зараза! Смешно, что я так доверчиво ведусь на издевки? Я поклялась себе молчать, чтобы отделаться малой кровью.

– Что ты от меня хочешь? – произнесла устало на выдохе, когда наконец раздался стройный хор женских голосов во славу Матери.

– Мне сказали, что тут рядом есть Лес, куда нельзя ходить.

– В городах много чего болтают.

– Хочу туда попасть, – перебил меня Дарес.

– Пока не стало слишком поздно.

– Поздно станет, когда ты туда попадешь. Обратного пути нет, – усмехнулась я, вспомнив времена, когда мы жили там с Йоханом и частью “Шалых”. – Лес не пропускает чужаков. И тем более таких ищеек, как ты.

– Значит, мы говорим про один и тот же Лес, – кивнул Дарес.

– Значит, – обронила я и замолчала.

Звуки молитв заполнили всё пространство. Они плыли в воздухе, напоминая мне те юные годы, когда я попала в приют Великой Матери в родном городе.

Когда близких никого не стало, только там приняли сироту. Мне было семь. Я провела там год или два – уже не вспомнить. Меня научили читать и писать. Пытались научить молитвам и смирению, но удавалось плохо: как верить в высшую справедливость, если все близкие погибли, и жизнь кажется жестокой и бессмысленной? Было дико скучно и одиноко, что хотелось выть. И как только подвернулась возможность, я сбежала вместе с такой же неуемной девчонкой.