Отвергнутая

Мне никак не удавалось поймать это бессознательное состояние, в котором всё уходит на задний план, и остаётся только поток света, в котором должна искупаться моя душа.

Потянулись тягостные минуты. Их много, чертовски много, а вот внутри — пустота. Ничто в этом месте не отзывается во мне. Даже прикосновение Арсения к моему лбу не пробудило свет. Мастер всегда очень грустно смотрит на меня, но никогда не осуждает. Никогда не пытается отвратить от выбранного пути. Только говорит, что мне стоит быть спокойнее и терпеливее, и стараться оставить все яростные эмоции, что танцуют в моём сердце, за пределами комнаты.

— Ты маленький и очень плотный камень. Ни вода, ни ветер не сточат и не смягчат твои острые грани. Ты наглухо закрыта от остального мира. И пока не научишься впускать его в себя, не сможешь открыться и перед Владычицей, — говорил Арсений, когда однажды я взбесилась — сразу у трёх моих соседей засияли тела — богиня приняла их в свои объятия.

Вот и сейчас я просто впустую тратила время — у меня не возникало никакого божественного откровения или света перед глазами, ничего. Глухая пустота. Уже начинала ныть шея, колени побаливали от неудобной позы, а заунывная музыка только навевала тоску.

Однако в этот раз что-то пошло не так.

Но вместо видения Благой владычицы, я увидела нечто крайне мрачное. Будто пещера, созданная из нефти и сверкающего тёмной радугой угля. И как в паутине я застряла прямо в центре этого места.

— А вот и ты, — ухмыльнулся он, сидя в вытянутом остроконечном кресле с блестящими стеклянными навершиями.

Разодетый в щегольский чёрный костюм и с ухмылкой из стекла на губах, Марк выглядел просто сказочно. Дерзко, злобно, как истинный сын тьмы. Длинными прозрачными ногтями он ласкал округлые формы подлокотников, полируя их до блеска, в котором отражалась набухающая тьма.

Он торжествовал. Радовался. И злился одновременно. Будто сам не призвал меня.

— Как я здесь оказалась? — зло спрашиваю я, поражаясь, что имею голос.

— Я не знаю, почему до этого момента не получалось затащить тебя сюда, дорогая Ярослава, — кривится он. — Ты поразительно неуловима, что во снах, что наяву. Тебя нет ни у светочей, ни среди людей.