Мотылек и Ветер

Здесь все, похоже, так, - даже цивилизация регулярного коммунального обслуживания не добирается. Никто по пути не попался, не пристал – без приключений обошлось. Один звук на спящий район – сигнал разблокировки подъездного замка с ключа Германа. И такой же, как входили в квартиру.

— Гостей не бывает, за бардак не ругай.

Если бы я увидела эту квартирку отдельно, без знании о хозяине, решила бы – живет пожилой. Все древнее, разнородное, и с тем налетом стариковости на каждом предмете: - от полов и коврика, до стен и обувной лавочки.

Сырость плохо отапливаемого дома. Запахи плесени и ржавчины, несвежесть воздуха, пыль, и едва уловимый – запах лекарств.

— Ты один живешь, никого не разбудим?

— Да, можешь не шептать. Лучше не разувайся и не раздевайся. Полы грязные, а без пальто замерзнешь. Батареи едва теплые, а ветер, как на зло, восточный – с окон сифонит. Сейчас чайник поставлю.

— А руки помыть можно и вообще, умыться?

Герман кивнул, но бросил «погоди», и принес мне маленькое полотенце:

— Чистое.

В ванне подвальные ароматы слышались ярче всего. Дом почти под снос, коммуникацию здесь никто не менял десятилетиями. Открыла воду, и еще ждала, пока стечет до более-менее чистой.

— Не боись, в чай фильтрованная пойдет.

Он и сам ходил в обуви, а куртку только расстегнул, чтобы не сковывала. Говорить он мог и из коридора, и из комнаты, и из кухни – все такое маленькое и тесное, что слышно везде, - три шага туда, три в сторону, и уже всюду стены.

— Все норм… Да, заткнись ты про «должника», а друзья на что? Даже если без этого, пограничное братство никто не отменял. Давай, ждем… — Я появилась в кухне, а он только отключился. — Юрген болтун.

— Стесняешься благодарности? Знакомо, тоже такая. И все равно скажу тебе спасибо, и за сегодня и за то, что от грани оттащил тогда.

Мы замолчали. Он, похоже, на самом деле от неуютности быть героем, а я от понимания – Герман как мой пограничник, всю историю знает.

Сам вызов его погрузил, открыв личность, имя, все, что привело на ту остановку и истоки желания шагнуть под монорельс. Если раньше не было ничего ужасней, чем выдать боль и знать, что кто-то знает. То теперь… Все черное словно делится, делится, делится, отнимается у меня разыми частями, от маленьких до больших, и очищается. Вот и еще один человек знает, что на этом свете несколько часов жил мой маленький Василек.