Анжарская академия. Теория и практика любовных чар

Тогда какого гхарра его до сих пор не отпускает? А в груди бухает так остервенело, будто бы он, главный циник Эррена, влюбился совершенно по-настоящему?

Глава 9

Эльза Хендрик

Вчера я плакала. Впервые за долгое время плакала. И со слезами приходило странное облегчение. Словно заковыристое проклятье, все эти годы лежавшее на моих плечах, рассыпалось щекотной пылью и опало на мокрый зеленый мох.

И сама не смогла бы объяснить, чем вызван вархов потоп, который я устроила в оранжерее-лаборатории без всякого поливального артефакта.

Я понимала, что рано или поздно действие ритуала, столкнувшего нас с Альваром, закончится. Оставив лишь послевкусие, которое будет одновременно горьким и сладким. Я вновь возведу крепкий барьер, он вновь начнет плеваться в него остротами, пробивая защиту… Филия отцветет, и даже розовые лепестки не будут напоминать о случившемся.

Пожалуй, я втайне буду тосковать по этим минутам. Может, не совсем настоящим.

Но разве было в моей жизни что-то более настоящее, чем этот мокрый мох, ласкающий щеку? И жаркий недовольный шепот в ухо, что «вархова Эльза умудряется слепить даже с выключенной аурой»?

Вспомнит ли сам Граймс хоть когда-нибудь о минутах страсти под фиолетовыми светильниками? Да нет, вряд ли у главного целителя академии много лишнего времени, чтобы перебирать список «встреч» за всю жизнь.

Вчера мне отчего-то казалось, что это случится утром. Эффект от ритуала рассеется, шутка обратится звонким смехом. Точно… Это будет на рассвете.

Пытаясь растянуть мгновения, пока мое тело еще горит, пока в груди в странной анжарской польке припускает сердце, я пришла в целительский корпус. Кресло Граймса пахло этим несносным мужчиной, во второй раз сбежавшим из «постели».

Я вытерла хлюпающий нос салфеткой, продышалась, прогоняя ненужную сентиментальность. Выбросила скомканную бумагу в урну и наткнулась глазами на розовые осколки.

Я видела такие уже. Десять лет назад. От бутылька, что выпал из кармана Вейрона на каменный алтарь забытого храма. Дрянные воспоминания вернулись. Догнали меня даже здесь, даже в «безопасном» месте.

Док не стал отпираться. Не стал рассыпаться в ненужных извинениях. За что стоило ценить Альвара Граймса – так это за прямолинейность, режущую порой с хирургической точностью…

Наутро стало больнее.