Человечья магия

Никто так не пробовал, но почему бы и нет? И — на самых задворках — мыслишка, что, если вдруг не сработает, у меня всё же останется отговорка, это не я виновата, и Эдвин не виноват, он меня любит и поцелуи у него настоящие, это просто я сама виновата, — но не в том, что не хотела горячо и на самом деле, а просто условия не соблюла в точности как прописано, вот и не сработало…

Поднимаюсь на самый верх, там южное окно всегда закрыто ставнями, так будет лучше, чтобы сразу… хорошо, что сегодня ясно. Распахиваю ставни, лицо и руки сразу же обжигает — давно не тренировалась.

Не смертельно, ритуальная фраза короткая, а боль лишь добавит решимости. Вскидываю лицо, ощущая на губах горячие поцелуи то ли Эдвина, то ли солнца, повторяю заклятье — раз, другой, третий. Свет становится ослепительным, а дальше — темнота…

Мне кажется, что я открываю глаза почти сразу — но солнце за окнами вечернее, алое, и уже слегка раздавленное о горизонт. Хочется пить, кожу на лице и руках саднит и жжёт.

Глаза открываются с трудом, в них словно песка насыпали. Все болит. Это вот что — и значит быть человеком? Ведь если я провалялась под прямыми солнечными весь день и осталась жива — значит, всё получилось. Смотрю на красные руки. Ну и где обещанный загар цвета полированной бронзы, непременный атрибут настоящей человечности? Осторожно трогаю щёку. Морщусь. Похоже, лицо такое же красное и опухшее. Самое время спуститься вниз и обрадовать Эдвина — милый, привет!

Нет уж.

Пусть сначала хотя бы отёк спадёт…

Встаю, постанывая, ковыляю к умывальнику. Опускаю лицо в тазик с холодной водой. Пью. Становится легче. Вот и хорошо. Теперь всё будет хорошо. И мы будем вместе. Теперь я такая же, как он. На самом деле такая же. Можно будет обрадовать Короля, он ведь давно хотел. И будет двойная лицензия, и никто не посмеет усомниться и ткнуть пальцем в отсутствие детей, потому что дети тоже будут. Настоящие дети. Много, как положено вечным, а не один-единственный, который у нас и то далеко не у всех получается.

Теперь будет всё.

— Ференциата?

Дергаюсь, роняя тазик.

Эдвин стоит в дверях, подслеповато жмурясь в неярких лучах вечернего солнца.

— Смотри, Ференциата, это тебе, — он улыбается, выпуская тонкие, пока ещё не до конца сформированные клыки. У него очень бледное лицо, почему я утром не обратила внимания, насколько бледное?

— Я знаю, ты не хотела принуждать, но я сам… я хочу быть с тобой.