Персефона

Внимательный взгляд. Долгий и темный — Жених?

— Да.

Мрачнеет. Застывает ледяным предрассветным часом.

— Я провожу. Твоя жертва… достаточна. Она позволит.

Рука в руке — но всего на мгновенье. И я уже в том самом времени, на том  самом месте, где прозвучал дурацкий, не нужный никому из живущих  выстрел… Где он вот-вот прозвучит.

И мой жених — мой друг детства, скрывающийся под этой маской от излишне  навязчивых поклонниц, сходит со сцены. А я еще так безумно далеко — за  толпой.

Первый выстрел не страшен.

И дернувшись от ранения в плечо жених  разворачивается лицом ко мне — и к стреляющему, позволяя попасть в самое  сердце.

Не знаю уж каким чудом я смогла успеть в этом шансе — о нет, договор  честен, и каждый добравшийся живым до лесов той стороны может получить  шанс — всего несколько мгновений прошлого, в котором возможно исправить  ошибку. И чем ближе это прошлое тем большую ошибку разрешено исправить. И шанс дается честно — но только тем, кто выжил. Остальным же… Лишь сон.

Но шанс есть возможность, вероятность возможности — и не более того. А время слишком упруго сопротивляется. Оно и сейчас вцепилось в меня  непроходимой толпой, мешало убегающими из рук секундами — и все же не  справилось. Быть может помог стебель в моей косе — вместо того  единственного украшения, бусины, что значила для нас с женихом больше  любого кольца. И трепетный мак раскрылся не в его груди — но в моей. И в  самую его сердцевину — следом за маленьким свинцовым шариком  окончательно вошел мир той стороны.

Свернулся уютным клубочком в самом  сердце, расцвел гроздьями алых лепестков, пророс лозой древогубца.

Удивительно, но передо мной уже не лес. Впрочем это только перед — со  всех остальных сторон он. Шелестит и сияет, чистый с тоскливо-ноющей  ноткой, как осенний рассвет. А я, простоволосая, в белом плате с алой розой на груди, сижу за изящным бело-золотым будуаром и пинцетом  стараюсь подцепить свинцовое зерно уюта из сердца.

А тот, что был почти напротив, стоит рядом, лишь слегка сбоку от  зеркала, и со странной усмешкой горького счастья пытается дрожащими  руками удержать скальпель, отсекая последние тонкие нити, связывающие  меня с миром, называемым этот.

-Постой — прошу — осталась последняя нить. Та самая, что натянута к  моему жениху. Когда отрежешь, прежде чем отпускать, пошли ему это —  протягиваю маленькую деревянную бусину — он поймет.