Прятки

- Мама? – удивлённо спросила Лиза и, подойдя вплотную к заросшему серым мхом, краю колодца, перегнулась через его край почти наполовину, и тут же прошептала, как будто бы отвечая на свой же вопрос, – мама.

В тот момент мужчина резко дёрнулся на месте, опасаясь, что дочка может оступиться или поскользнуться, однако, чуть подумав, напротив, сделал шаг назад.

Тем временем девочка гладила маленькой ручкой мёртвый холодный камень и тоскливо смотрела куда-то вниз – вглубь гибельного омута. Она что-то беззвучно шептала, одновременно с тем кивая головой либо пожимая плечами, совершенно не обращая внимания на стоящего неподалёку отца.

Мужчина топтался на одном месте, дрожал как будто бы от озноба, и вдруг по щекам его ручейками потекли слёзы. Это было очень странно – никто и никогда не видел и не мог бы стать свидетелем подобного зрелища только потому, что такого с отцом Лизы никогда в жизни не происходило. Даже в детстве он предпочитал мстить за собственные обиды, или же, в крайнем случае – не замечать их, нежели попусту слёзы лить.

Но сейчас всё было по-иному.

- Дочка, – сейчас его голос совсем не был похож на бездушное рявканье, с каким он будил, одевал и вёл дочку к этому месту, – я должен…

- Ничего не говори, – ответила девочка, даже и не пытаясь поднять глаза на мужчину, – ты должен сейчас уйти, раз и навсегда. И ты больше никогда меня не увидишь.

Отец, не в силах более стоять на обеих ногах, тут же осел на одно колено и горько усмехнулся.

- Откуда же ты знаешь это всё, малышка моя, – прошептал он, шокированный и растерянный, – я сам не понимал, как мне сказать тебе об этом, но я даже и подумать не мог, что… что ты сама…, что будет настолько больно.

- Боль не имеет значения, – отвечала Лиза как будто бы не своим голосом, – если на карту поставлена жизнь и душа человека, которую можно ещё сохранить.

- Да-да, – устало кивнул отец, – именно об этом она говорила мне. Каждую ночь, в каждом сне и в каждом отражении. С тех пор, как ушла…

Девочка тем временем уже не обращала на него никакого внимания.

Наморщив свой детский лобик, она всматривалась в бездонную тьму холодного колодца, заслушивалась его зловещей тишиной и даже иногда приоткрывала рот, будто бы намеревалась о чём-то побеседовать с этой тишиной. Она уже напрочь испачкала в свежей утренней грязи новенькое красное платьице, отчего оно приобрело странный бордовый оттенок, и даже казалось пропитанным кровью. Однако тень удачно скрывала и саму малышку, и колодец, столь заинтересовавший её.