Она

Грубо асфальтированные дороги, покрытые рваными ранами рытвин и трещин. Пыльные автомобили, скучно спящие на переполненных стоянках или на посеревших газонах, или вяло пульсирующие по израненным асфальтированным дорогам. Всё это, как и многое другое, что окружало меня, стремительно сворачивалось. Сворачивалось тонкой бумагой, прозрачной плёнкой, игнорируя все монументальные основания, крепкие опоры, неразрывные связи, которые такого надругательства над собой никогда бы не подумали даже замыслить, не то, чтоб разрешить.

Я даже слышал шорох, размеренный, нарастающий шорох мнущейся бумаги. Всё остальное молчало, скатывалось внутрь, в никуда, обречённо и безропотно безмолвствуя. Никто даже не вскрикнул от ужаса, не зарыдал. Никто даже не пикнул. Как будто, так и надо.

Как будто, так и надо, как декорации колыхалась бумага.

Она смотрела на меня и чуть заметно улыбалась. Страшно было то, что и Она как будто всё это знала. Но ещё страшнее было то, что как будто это всё знал Я.

Нас, таких, какие мы есть уже не было. Нас, таких, какие мы были, никогда не было. Мы были, существовали, жили каждый друг для друга, каждый имел право на существование в чужом сознании, а ТАК… нас не было.

Как же это чудовищно – догадаться, кем ты на самом деле являешься и являешься ли ты кем-то! Ощутить себя на пастбище чьей-то фантазии…

- Ты? – я долго молчал, не зная как спросить, как шевелить несуществующими губами, как управлять не своими мыслями, – Ты… меня придумала? Сочинила?

- Только после того, как ты сочинил меня, – улыбнулась Она, – кстати, я тоже не знаю твоего имени.

- Оно совсем ничего не значит, – признался я.

- Как и моё, – ответила Она.

Последним противоестественным хрипом вздохнуло раздавленное пространство и превратилось в микроскопическую песчинку, развёртывая другое пространство до бесконечности, пространство, состоящее из Нас.

- Ты понял, что тот якобы доктор был прав? – поинтересовалась Она. – Так быть не должно. Раз мы остались друг для друга, значит, мы где-то есть. Но мы должны быть там, а не здесь.

- Вовсе не значит, – ответил я, – мы здесь только потому, что там мы уже быть не сможем. Я не смогу, потому что Мир Тебя стал для меня важнее, а, значит, и единственно настоящим.