Terra Incognita

Короче, убедившись в полной неспособности доводить свои начинания до логического конца, я перешел в состояние стороннего наблюдателя, решив, что отстраненность и есть основа свободы воли, а здоровый скепсис – лекарство от потери мозгов. Это помогало, но не особенно. Жизнь все равно становилась более или менее непоправимой, но и ее еще предстояло прожить. Что оставалось?

 Терпел. 

                                            Еще раз терпел.

 

И все-таки надеялся. 

Короче – жил долго и муторно. Но умирать пока не собирался.

Меня всегда считали специалистом «с будущим». Только это «будущее» решило не наступать. Мой организм имел свойство краснеть до ушей в экстренных ситуациях. Робел. Видно, оттого ни в какие начальники я и не вышел. Громких открытий совершить не удалось. Подвигов – тем более.

И я уже больше не хотел думать, что впереди еще масса времени.

Роптал иногда.  Но продолжал исправно трудиться, посещал театры и вернисажи, ходил в гости и ездил на охоту. Имел тайную любовь к дочери старых знакомых. Разводил рыбок и плохо спал по ночам. Читал книги. Смотрел футбол. Скитался по городу. Бродил по паркам пригородных дворцов. Иногда. 

Еще пописывал тексты для узкого круга друзей и прочих заинтересованных лиц. И делал это даже не из тщеславия, а скорее по привычке. Все оттого, что лет двадцать назад мой дядя – заведующий Кафедрой русской литературы Московского Университета – прочитав опусы юного племянника, отметил в них пару свежих строк, чем вселил в оного безудержную жажду творчества, которая растянулась на много лет и не кончилась ничем, если не считать самиздатовских сборников и десятка поклонниц.

Да и тех сам автор интересовал куда больше его произведений.

И, тем не менее, я трудился, посещал, писал, бродил и в этом находил свое удовлетворение.

Жена не читала моих творений. Может быть, поэтому она все еще лелеяла надежду на грядущий успех (все больше по службе) и время от времени побуждала меня сделать хоть что-то для нашего совместного быта. Я соглашался, но ничего не делал. Возможно, мне не хватало рвения.

«В этой жизни ничего уже не сбудется, – пел Вертинский, – но еще не прожита она»...

С другой стороны и в этом была определенная логика. Мы с юности ввалились в эпоху перемен.