Terra Incognita

Он уже существует. 

Это люди особого сорта. Они вполне могут не есть, не пить, не иметь женщин. Им наплевать на погоду и политику. Им не важно, как одеваться и где отдыхать. Они не могут не делать только одно – они не могут перестать играть.

Ради очередной ставки они готовы заложить и собственных детей. Отчего так? Да очень просто. Игра для них такой же религиозный акт, как месса или причастие. Она помогает им ощутить собственную сáмость. В этот момент игрок стряхивает с себя серость существования.

Происходит самоидентификация. А адреналин в крови фиксирует это событие – как высшее наслаждение – раздражитель похожий на счастье. И его следует рассматривать уже с точки зрения медицины, а не философии.

Это не наш вопрос. Важно, что они – эти люди – существуют всегда и везде. Богу азарта поклоняются даже те, кто не верит в других богов. Дурачить соседа – что может быть увлекательней?

И мы – российский народ – самая благодатная почва для этого. Поскольку всегда нацеливались в Царствие небесное.

Шли из Яви в Правь. Путь в него указывал Правитель. Он же – Царь-Жрец, Помазанник Божий. Непревзойденный и непогрешимый. Готовый прототип для воплощения виртуальности.

Мысли о сущем никогда не тревожили наши мозги. Даже богослужения до сих пор отдают бутафорией. Мы от века воплощали национальную отстраненность – нечто сродни «палеонтологической психологии» Андрея Белого или памяти предков.

Ты мечтатель и знаешь, как все это представить.

Только не останавливайся! За полумерами неизбежен ответный ход.

В каждом деле важно дойти до конца. Тот же Сталин вовсе не был таким уж маньяком. Он понимал одну простую вещь. Если не дожмешь ты сам, пружина начнет обратный ход и тебя же раздавит. Обрати внимание на эти его строки (с юмором был мужчина):

«Нам же остается только смеяться, глядя на это зрелище, ибо нельзя не смеяться, когда видишь, как человек борется со своей собственной фантазией, разбивает свои собственные вымыслы и в то же время с жаром уверяет, что он разит противника».

–     Новому не сопротивляется только ребенок, у которого хотят поменять подгузники, –хмыкнул я.

Я продолжал читать Димкины тетради. В каждой последующей почерк становился все стремительное. Мысли лихорадочно догоняли суть замысла. Как будто подобным образом он пытался компенсировать то, что не давало ему покоя – зияющую пустоту внутри себя, в некой замершей точке, которой пустовать не полагалось.