Право на одиночество

- Не возражаешь? – не дожидаясь ответа, сосед уже присоединился к моей трапезе, но не ел и не пил, а только посматривал в окно, да монотонно, как заученный урок, рассказывал свою злосчастную историю:

-    Я, понимаешь, лять, еще там усвоил, от смерти бегать надо. Не успел, проморгал, и готово – запаковали. Может так оно и  лучше, а только все одно – пожить еще хочется. Поэтому это «успеть» приросло ко мне, что твоя кожа. Рефлекс, понимаешь? Так вот, вернулся я, и все в порядке. Как больше и не надо.

Дом, баба, хозяйство. Мечта! На фига больше! Я в Шварценеггеры не стремлюсь, понимаешь. Лять. Жили бы, да жили.  И Наташа у меня… была. Ну и вот. Приехал, честь по чести, две недели с дружками погуляли. И Наташа с нами. Как жена. Дома у меня оставалась. А поселок наш маленький – сам пойми. А я еще изголодался по бабе. Лять. Чево только не вытворял! Все получалось. Лять. Подходили мы друг к другу, понимаешь.  Хошь, в гамаке, хошь, на ушах. Так-то. Я уже про свадьбу поговаривать начал. Сам. Никто детей в подоле не носил. Созрел, значит. Все чин чином. Решил я ее в люди вывести, в ресторан, шайтан его подери! Он у нас в единственном числе значится. Пошли. Ребята хорошие попались. Ну, выпили чуток. А драться ни-ни. Замечательно все было. Пошли домой. Рядом от дома кабак. Совсем рядом. Идем себе. Лять. И тут грузовик этот проклятущий. Знал бы, чья машина, убил бы гада! Клапана у него – падлы пробивали, сечешь?  Аккурат против нас это корыто два раза и лупануло как с ружья. Бляха! А у меня и мыслей в голове не появилось. Рефлекс один. Я ее, Наташу, сгреб и в канаву броском вперед. А там вода, болотина, только крыс дохлых не плавает. А осень! А холод! Лять! Я ее еще под себя для верности подмял – прикрыть посильней старался. Чуть не потопил девку.  Короче, лежу в канаве, вода за шиворотом плещет, охолонулся, соображаю, домой ведь шли, какой тут к хренам обстрел! Вылазить начал, да ее тащить.  А она уже без сознанки лежит. Нахлебалась, значит. Привел кой как в чувство. На руки. И домой потащил. Сдал отцу с матерью. «Так и так, – говорю, – в канаву оступились по-темному». Ну, те кудахтать. В ванну ее, а она - ни слова. Я сначала думал: «С перепугу». Не знаю, короче. Но только на следующий день пришел: «Заболела», – говорят. «А к ней можно?» «Нет!» Вот и весь разговор. Я с цветами. Ни хрена! Под окном стоял.  Пола на рыло! Мать твою иттить… Через неделю на работу вышла. Я к ней.