Право на одиночество

Может быть, все сводилось к мартовскому гону. Сейчас модно вытягивать все причины срывов из неудовлетворенного либидо. Каждому в свое время необходима личная ласковая кошечка. Может быть. Но, явившись в их квартиру, вызванный как на пожар, я обнаружил бабушку на кухне. Она сидела в своем углу и старательно перевязывала располосованные когтями руки и ноги. От некогда парадного платья остались одни лохмотья.

Немного c’est trop, да? – виновато заметила она. – Надо бы Салмика к фельдшеру свезти. Дурит он что-то.

Дурит.Что такое «дурит», я понял, как только попытался войти в комнату, оставленную во владение неприятелю. Помещение при беглом осмотре оказалось почти не пострадавшим. Тюль слегка напоминал крупную рыболовную сеть. Одна из гардин покачивалась на последнем зажиме и последнем издыхании. Зато остальные держались крепко. Морозовский ещематериал. Столу досталось крепче. Его покрывала груда черепков и битых тарелок. Поверх их возлежала бронзовая лампа без абажура. Кот приютился в противоположном углу. Кресло и пара стульев лежали на боку. Одна картина завалилась за диван, но, кажется, даже не порвалась.

 Остального рассмотреть я так и не успел. Вылетев из-под письменного стола, старый друг Салмик бросился на посетителя черной торпедой. Выпученные глаза горели как габаритные огни. Сцену сопровождал вой, напоминающий рев корабельной сирены заодно со «скорой помощью», пожарной машиной и воздушной тревогой. Кот осознал себя тигром. Соглашусь на рысь, но в первый момент я все равно растерялся.

Если бы не перевернутое кресло, быть мне тут же в бабушкином виде. Или еще покруче. 

 Подумать только, пара секунд может решить исход потасовки.  Да какая там пара! Воспользовавшись тем, что мой vis a vis замешкался за креслом, я сорвал с кровати толстое ватное одеяло и перехватил, как тореро быка, уже летящие в меня когти. Накрыл и бросился на орущий тюк. Мы завозились на полу. Толстая материя, хоть и летела клочьями, но выдержала – дала возможность закатать осатаневшую тварь в увесистый куль.

Звуки, вылетевшие из моего горла, были чем-то средним между победным кличем и мольбой о помощи.

Несчастная старуха появилась в дверях немедленно:

-  Бедненький, он же задохнется, – донесся сквозь наш совместный хрип и вой ее нервный голос. – Она взволнованно засеменила обратно в прихожую и притащила старый почтовый ящик, куда мы ловко и упаковали обалдевшего в одеяле кота. – Свези его, пожалуйста, в лечебницу. Не смогу я.