Ненасытный

Верхний конец заострен – это ель тянется своей вершиной в небо. А недалеко от верхушки ветка отходит: это чтобы мне подмышкой зажимать и опираться, когда я по избе буду хромать. И сделана та ветка в виде медведя, стоящего на задних лапах.

Сердце на мгновение споткнулось. Перед глазами встала страшная ночь. Вот Кетту держит на ладони расколотый батюшкин оберег. А вот – Ненасытный, выступающий из темноты. И рев, страшный, похожий на злой человечий смех.

Ясно, что вышло. Не уберегла я амулет батюшкин, вот и поплатилась.

Я размотала на запястье красную ленту, да и повязала поверх деревянного медведя. «Будет мне новый оберег» – подумала я, а вслух, улыбнувшись хозяину, сказала:

– Спасибо тебе! Меня Тие зовут. Тие, дочь Юхо Охотника.

Он промолчал.

– Как тебя зовут?

– Когда-то люди звали меня Мауно… – тихо ответил хозяин дома.

Сколько же зим он провел в одиночестве, не слыша звука человеческой речи, забывая собственное имя…?

* * *

Вот уж две седмицы жила я у Мауно, лесного отшельника. Кто он, откуда – не спрашивала.

Тут все и так понятно: изгнанник. Убил кого по неосторожности, или богов чем разгневал, а люди решили поостеречься, не навлекать беду на деревню.

А может и не так все было.

Странный он какой-то. Вроде и добр со мной, но на веселое слово не отвечает, смотрит, будто не понимает. Говорит совсем мало. Иногда будто и хочет что-то сказать, да сам себя обрывает. Подолгу не бывало его дома: собирался еще до рассвета, а возвращался с сумерками, принося на ужин то зайца, то глухаря.

Я, конечно, злилась на себя, что не могла пойти охотиться, или хотя бы силки поставить.

Но потом поняла, что и в доме мне дел хватит. Как только я немного освоилась с посохом, принялась хозяйничать. Пол вымыла, паутину поснимала, где смогла дотянуться, все деревянные миски выскоблила, да на полке в рядок выставила.

Когда вечером Мауно вернулся с охапкой дров, так и замер в дверях. Встревоженно огляделся, принюхался. Коротко взглянул на меня из-под темных бровей, собрался было что-то сказать, да не стал, как обычно.

Молча спустил дрова с плеча, и стал развязывать тесемки на сапогах.

Только за ужином, когда ели горячую зайчатину, сказал:

– Ты мои вещи, без спросу-то, не трогай.

Вот и всё «спасибо».

Ладно, мы не гордые. Стала спрашивать, да переспрашивать, и все равно своего добилась: понемногу лесное жилище стало-таки походить на честный людской дом.

* * *

В тот день Мауно собрался и ушел на рассвете, как обычно. Сквозь сон я слышала его осторожные шаги.