Ненасытный

Срубит он хорошую, светлую избу, внесет меня на руках в нее, посадит на печь. Дальше мне надо снять с него сапоги...

Горячий рыбий клей капнул на руку.

– Молчишь! – мать уже сердилась, видать придумывала за меня мои ответы, совсем глупые и непочтительные. – Ты молчишь, а люди не молчат! «Медвежью невесту» поминают.

Я поджала губы, – вот это она зря. Ту историю про огромного медведя, который вывел меня из леса, я, конечно, помнила. До сих пор верила, хоть и стыдно было признаться, что медведь тот был не простой.

Покойный батюшка, да будут Боги к нему милосердны, тоже так думал. Сделал мне тогда оберег из моржовой кости: фигурку медведя, стоящего на задних лапах, и стал обучать охотничьим премудростям.

Было мне тогда девять зим, минуло еще девять. Батюшкин оберег я так и носила на шее, не снимая, а сказочное детское прозвище стало взрослой злой насмешкой. Ведь медвежьей невестой у нас кличут тех, кто в девках на всю жизнь остается. Кто от скверного нрава, кто от увечности какой, а кто – от страсти к суровому занятию, жене невместному: охоте, воинскому дозору, объездке лосей.

Про таких говорят «медведь ее засватал», потому как в лесу она проводит больше времени, чем дома.

Охоту я и впрямь любила, да и верхом на лосе ездить тоже. Уж побольше Кетту с его сапогами.

Но шутить про того медведя... Уж кто-кто, а мать должна была понимать!

Я почувствовала, что у меня краснеют уши. Ни слова не говоря, я выбежала из избы.

* * *

– Милости просим, гости дорогие.

Это я говорю.

Нарумянили меня, соком рябины накрасили губы. Порты мать так и не уговорила меня снять, ни добрым словом, ни подзатыльниками. Сошлись на том, что я одела более тонкие, суконные, скрыв их под цветастой поневой. Довершала мой праздничный наряд светло-синяя рубаха, расшитая разноцветными нитками.

В волосы мать вплела мне яркие ленты. Одна лента – дивная, будто не из льна, мягкая, блестящая. Называлась она «Эль Сильк». Батюшка матери привез с дальнего торга. Отдал за нее двадцать лучших соболей.

Я, когда маленькая была, все матушку просила дать поиграть. И вот теперь эта чудо-лента моя.

А на душе скверно.

Народ все прибывал – парни да девушки, шумные, веселые, глаза искрятся, но видно: волнуются, боятся и смущение свое за шутками да грубостью показной прячут.

Расселись. Мать раздала угощения, да и ушла. Эту ночь она проведет у своей сестры.

В избе светло: вместо лучин – четыре толстенные восковые свечи, у бортников заезжих купленные.