Озеро в твоих ладонях

Ничем, кроме сестринской благодарности, не смогу отплатить за твою трогательную заботу, за все эти совершенно необязательные в походе, но такие приятные мелочи – горсть разноцветных ягод, фантастический изумрудный цветок с каплями росы на лепестках… Набросит легкий плед на плечи вечером, слегка приобнимет, укутывая – пусть у костра и так не холодно, но до чего приятно ощутить тепло в самом этом жесте…»

«Ох, что же я делаю…»

Марина сидела, съежившись, уткнувшись подбородком в колени, рассеянно глядя на темнеющую лиловую кромку неба на западе.

Сгущались синие сумерки, долину заливало ночное безмолвие, в котором отчетливо слышались тихие звуки, производимые Тином в лагере: шорох брезента, щелчки креплений палатки – и негромкое пение. Что-то до боли знакомое… Погруженная в свои мысли, Марина осознала вдруг, что уже достаточно давно вполголоса подпевает ему… и сердце плененной птицей бросилось на прутья клетки из ребер, когда она осознала, что именно проговаривают ее губы:

«…a bed of straw against the lace…»[1].

Слезы катились по щекам, размывались и дрожали в них последние лиловые отблески заката. Тоска рвалась изнутри со слезами и со словами:

«We believed we'd catch the rainbow, ride the wind to the sun…»[2].

Я все отдам за то, чтобы поймать радугу… Я ведь так не выдержу долго. И еще… Синяя Звезда… Ты видишь всё, что происходит в твоем мире. Ты видишь, что я самим своим присутствием делаю больно твоему созданию? Я никому не желаю испытать того, что чувствую сейчас. Особенно Тину.

Отпусти меня. Освободи его. Я уйду, и тогда пусть время…

«…but life’s not a wheel with chains made of steel…»[3] – эхом ее собственной печали прозвучал совсем рядом тихий голос. Марина от неожиданности вздрогнула и снизу вверх уставилась на неслышно подошедшего Тина. Тот опустился на колени рядом с ней, протянул руку, нежно коснулся щеки, стирая слезинку.

– Костик, – выдохнула Марина, – я ведь на восемь лет тебя старше…

– Это там ты была на восемь лет старше, – Тин с печальной улыбкой качнул головой.

– А здесь я старше тебя на пять лет, не забывай. Хотя… – он горько вздохнул и уселся на землю рядом с ней, уставившись на фиолетовую ленту воды, – это все равно ничего не меняет. Я понимаю тебя. Ох как хорошо понимаю… – он замолчал, застыл, и только кисти рук судорожно сжались, сгребли в горсти, смяли белые стебли травы.

Марина тоже замерла, съежилась в беспомощной попытке стать незаметной, не имеющей никакого значения здесь и сейчас...