Конечно, это не любовь

Рон в основном озвучивал ее мысли и говорил, как надоело ему работать эльфом, и в пику ему Гермиона делала вид, что увлечена работой. Джинни в основном говорила о Гарри, да еще иногда о квиддиче.

Вынужденная писать Шерлоку о якобы замечательных каникулах и новых заклятиях, которые они изучают, она почти не получала удовольствия от переписки с ним. Писать об Ордене Гарри Дамблдор запретил категорически, так что приходилось слать ничего не значащие записки, и это тоже расстраивало. Единственным спасением для нее стали письма Виктора.

Его письменный английский оказался куда лучше устного — даже когда он делал ошибки в грамматике, понимать его было легко. У него оказался какой-то совершенно неповторимый слог — короткие, почти телеграфные предложения разбавлялись редкими поэтическими вставками. Он в форме конспекта описывал свои рабочие будни, и вдруг, без вступлений и предупреждений, описывал бесподобное закатное небо или падающую звезду. Гермиона писала в ответ — отправляла длинные свитки, в них она ни словом не упоминала ненавистную уборку, но не чувствовала себя обманщицей. Просто она говорила о другом — о книгах, о впечатлениях, о мечтах.

Днем ей было не до писем, миссис Уизли не оставляла им с Роном и Джинни ни одной свободной минуты, но вечером она усаживалась в кровать с пергаментом и чернильницей-непроливайкой и долго-долго писала. Первое время друзья относились к этому спокойно — в конце концов, она же Гермиона, она всегда чем-то занята. Но в один из вечеров Джинни не выдержала и спросила:

— Что ты пишешь?

Гермиона подняла взгляд от текста и честно ответила:

— Письмо.

У Джинни блеснули глаза, и Гермиона вздохнула — не отстанет. Джинни обладала удивительной настойчивостью и способностью добиваться своего любыми способами. Она отложила в сторону свою книгу, перебралась на кровать к Гермионе и спросила:

— Кому?

У Гермионы было всего два варианта — долго скрывать адресата, пока Джини не выкрадет письмо и не узнает его, или сказать сразу, поэтому она сказала:

— Виктору, — и пояснила на всякий случай, — Краму.

На мгновение Джинни замолчала, потом ее глаза снова заблестели, и она спросила напористо:

— Вот как тебе только это удается?

— Что именно?

— Это. Крам. Мой дебил-братец. Гарри. Почему ты им нравишься?

Гермиона опешила, а потом, едва ли не впервые со дня приезда на площадь Гриммо, искренне рассмеялась:

— Джинни, ты съела что-то из конфет близнецов? Что на тебя нашло?

Джинни не поддержала шутку и продолжила:

— Я серьезно.