"Театр в провинции"

Когда кажется, встанешь с кровати и не на пол наступишь, а взлетишь. Такая легкость ощущается, столько сил! Ты думала, что ты говоришь со мной о грусти. Нет, девочка моя! Мы говорили о любви…

А потом я целовал ее теплые, соленые от слез губы, и золотой водопад ее волос лился мне на плечи. Наши горячие руки сплетались, и бились в такт наши сердца. Холодный осенний ветер стучал в стекло, но пламя в камине гудело ровно и надежно. И вся Вселенная в этот миг сомкнулась до квадрата маленькой комнаты, где две безмерно одиноких души нашли друг друга.

Утром она убежала на работу, а я – остался бездельничать и анализировать. Мда! С одной стороны – ничего такого из ряда вон выходящего с нами не произошло: люди мы взрослые, одинокие, у обоих давно не было … хм! ничего хорошего. Так чего ж зря время терять? А с другой – практически сюжет моего же стиха:

А будет это вечером, зимой сырой и слякотной. Мне будет делать нечего. И кончится вино, И белый лист, исчёрканный каляками-маляками, Мне надоест до чёртиков – останется одно.

Найти блокнот растрёпанный, в обложке ледериновой, Который так безропотно все адреса хранит. Он наугад раскроется, не выбирая имени, И всё само устроится, и время побежит. Вокзальная сумятица, ночной перрон прибытия, Подъезд, такси укатится, и палец на звонок. И взгляд недоразбуженный, лицо полузабытое, И вздох, и снова ужинать, и радость, и упрёк. А через день - пристыженный, незваный и непрошеный, Уеду не обиженный ни лаской, ни теплом – Чтоб вновь сидеть над клятыми, насыпанными крошевом Каляками-маляками за письменным столом.

Потому, что я, действительно, ощущаю себя пристыженным. Вот, какого черта, я опять поторопился? Ну да, все мои слова и чувства были искренними. И Аня мне нравится, причем, куда больше, чем это слово может в себя вместить. Но, что, если я и, в самом деле, хожу по краю? Наобещаю девушке чудес, а потом внезапно отбуду в Небеса обетованные, как Янкин отец? И что у нее, бедной, останется? Воспоминания о глупом стихоплете? Сбежавшим в смерть, как в подсобку? Я вздохнул и потянулся к листу бумаги.

А когда, в час, назначенный на небесах, я услышу пронзительный голос трубы, я почувствую в первую очередь страх от того, что окончилось время судьбы. И страшит не само превращение в прах, но когда мне откроется новый предел, я почувствую в первую очередь страх от того, что еще ничего не успел.Я привыкну, потом.