Сны Эйлиса. Книга II

«Все же… он спас меня и мою семью», — размышляла она, вспоминая тот случай с краном и балкой. Тогда она еще ничего не понимала, но время шло. Для людей много быстрее, чем для чародеев.

Девочка Софья выросла, превращалась все больше в Софью Воронцову. Пока еще без отчества, ведь к студентам чаще обращаются просто по имени. И лишь Раджед упрямо называл ее София.

— У тебя красивое имя, особенное! — говорил на первом курсе чудаковатый профессор философии, который порой вдохновлялся на небольшие монологи случайными вещами.

— Софья! София-мудрость — у Владимира Соловьева это цель, к которой направляется существование мира, высшая истина. На тебя имя ответственность накладывает. Быть умной. Мудрой!

Сравнение заставило Софью покраснеть и учтиво улыбнуться. На тот момент она уже читала некоторые книги этого русского мыслителя, отчего еще больше смутилась. Ведь имена даются людям по разным причинам и далеко не всегда соответствуют их жизни и поступкам. Но все же она, наверное, и правда стала мудрее. Она больше не судила о людях, исходя только из своих представлений о морали и справедливости.

Она научилась видеть цельную картину, задумываться о мотивах и первопричинах любых действий и мыслей.

Еще она совершенно перестала романтизировать прошлые эпохи, когда поступила на исторический факультет. История являла множество примеров несправедливости и жестокости. Прошлое или настоящее — люди оставались одинаковыми, честные и бесчестные. С тех пор рассеялась сказка, будто раньше все пропитывало благородство помыслов.

Поэтому больше всего ее с некоторых пор привлекали архивы, умение систематизировать информацию и выстраивать схемы из отдельных фактов. Она долгие месяцы тайно изучала отрывки из библиотеки Сарнибу, надеясь разгадать тайну чужого мира по аналогии, например, с летописями, которые нередко горели при набегах, оставляя пробелы в знании.

Она с одинаковым интересом погружалась в тонкости судьбы родной страны и строила предположения о развитии одной далекой-далекой планеты.

При слове «Эйлис» не чувствовалось хлада неприветливой пустоты и неприятных чужих мест. Нечто навечно связало с ним… Кажется, она догадывалась, что именно: жемчуг, который она неизменно носила чуть выше сердца на серебряной цепочке, порой нагревался и неслышно пел. В мире Земли самоцветы тоже пели, слабее, чем на руднике, но все же. Они переносили незримой сетью загадочную энергию, до которой не было дела шумному мегаполису. Впрочем, память сердца не заключить в камень.