Сны Эйлиса. Книга II

— Внезапно он отошел к окну, сбивая занавески, прислоняясь к стене и глядя поверх головы Софьи, точно что-то гналось за ним, однако закончил плавно: — Весь мир — это единая мелодия, песня. Услышь ее! Услышь! Ох, надеюсь, это не последняя наша встреча…

— Постой, но что случится с тобой? — забеспокоилась Софья, пытаясь хоть как-то помочь человеку, который явно страдал. Хотя догадывалась, что никакие лекарства не исцелят его незримых ран.

— Тьма. Она приближается, — простонал в отчаянии он, запрокидывая голову, но еще пытался объяснять на доступном языке: — Это как приступ душевнобольного — то самое наказание за покушение на свободу воли.

Исход я никогда не могу предугадать. Слушай, Софья, просто слушай песню!

Слова повисли в воздухе, когда сам Страж исчез. Софья только долго глядела в окно, где распростерся тусклыми огнями огромный город. Ее мир тоже скрывал некую песню, только голос Эйлиса с каждым днем доносился все отчетливее. Пусть и на Земле хватало боли, которую жемчуг доносил до ее сознания, заставляя слишком многое переосмыслять.

И Софья осознанно приняла эти испытания.

Впервые она совершенно отчетливо узрела цель своего пришествия в жизнь. Она вела услышавшую зов душу. Только какой ценой? Ведь так повелось: где великая цель — там великая жертва.

Ярче обычного нависло темное предчувствие. Оно раскрыло огромные крылья, оскалилось жадным вараном, обвило кольцами питона. И сквозь этот мрак прощально блеснули невыразимо грустные медово-желтые глаза.

«Раджед… Почему ты?» — Софья неопределенно вздрогнула, съежившись на кровати испуганной маленькой девочкой.

Тогда она всю ночь не могла найти покоя. Под утро мама спрашивала, почему красные глаза, почему на щеках заметны дорожки от слез. Она не рассказывала о предчувствиях, обо всем этом неизведанном и на сотую долю мире, лишь прятала голову на родном мамином плече, устало задремывая, почти забывая о тяжком предчувствии, которое с изнуряющим упорством втыкало незримый шип в противоречивое пылкое сердце.

Лучше бы вовсе не помнить и не видеть всего этого далекого Эйлиса, мира, что видел сны.

Но одновременно она опасалась забыть хотя бы секунду, проведенную в нем. Она опасалась, что угаснет память о янтарном чародее. Только образы делались лишь ярче. Если бы их не преследовал распростертый крыльями мглы лик безвременной гибели…

«Нет, это просто видения, воображение», — убеждала себя Софья, однако обостренное чувствование духа беспощадно научило различать вымысел и правду.