Сны Эйлиса. Книга II

Вот насадить бы Нармо на все десять лезвий, как жука на иглу! Но нет, вечно в самый неподходящий момент открывался портал. Вновь продолжалась бесконечная борьба. А вместо боевого задора или ярости в душе воцарялась леденящая пустота, точно в ней не хватало важной детали, целого мозаичного панно, без которого совершенная картина выглядела бессмысленным хаосом.

Раджед оставил трость и запыленный камзол возле трона и, точно зачарованный неведомым зовом, двинулся к зеркалу. Он ни на что не надеялся, просто прильнул щекой и ладонями к ледяному стеклу, вслушиваясь в тихое колыхание ветра по ту сторону портала.

Однако вскоре донеслись звуки другого мира. Далекий, но звонкий смех детей, гудки машин, голоса. Где-то там, очень близко и невыразимо далеко, жила она.

— София… — вздохнул Раджед, прикрывая глаза. — Мне так одиноко…

Только в разговорах с зеркалом он чувствовал себя рядом с людьми, вернее, безгранично важным ему человеком. Только она сумела бы отогнать тяжелую тень усталости и нелюдимости.

Вся суета малахитовой башни скорее утомила, добавила новых сомнений. Почему Нармо назвал его разрушителем Эйлиса? Когда возникли льоры? Зачем они так мучили ячед? В голове роилось слишком много предположений. К тому же мучило предчувствие чего-то ужасного. Оно нависало черной паутиной, сочилось в воздухе тлетворной пылью, отлетавшей от бесполезного роскошного хлама. И только холодный немой прямоугольник зеркала светился успокоением и радостью. Впрочем, недостижимой.

И посреди бездны противоречий совершенно не к месту раздался насмешливый голос:

— Нет, ну что ты к ней прицепился? Были же симпатичные чародейки или другие дамочки.

А тебе все мало, что ли, было?

Раджед обернулся и оскалился, готовясь атаковать. Ему почудился слишком уж знакомый издевательский тон Нармо. Впрочем, таким же он сам разговаривал с Софией, выставляя ее глупой девчонкой, нежелающей покориться воле великого правителя. Однако даже ячед Эйлиса доказывал, что обладает характером, свободой воли.

Словом, ничем не отличается от льоров!

— А, это ты… Сумеречный, — протянул Раджед, меланхолично растекаясь на троне.

Взгляд бесцельно блуждал по потолку, рябь усталости в глазах складывалась в узоры, придавая неуместные цвета каменным барельефам. На них оседала черная пыль, пока невидимая, как черная птица смерти. Впрочем, сдаваться без борьбы льор не намеревался; встрепенулся и вновь подошел к зеркалу, трепетно гладя стекло.