Белый китель, белое платье

– Вот ты думаешь: «Я же люблю её, зачем лишний раз воздух сотрясать?» А ей обидно и боязно. Вот ты всё думал, ходил кругами и размышлял, а как чувствовала себя Эмилия? Неопределённо и одиноко.

- Что ты? Я же никогда… – попытался оправдаться Мортэус.

- Ты чувствуешь иначе, нежели она. Ты дал ей слово, но, когда исполнишь его, каким образом, что ты должен сделать перед тем, – ничего из этого ты не говоришь, а потому подвергаешь её риску, – Лурк обратил лицо к окну. – Я тоже молчал, ведь считал, что участь женщины – сидеть и ждать мужа, рожать детей и любить их.

А Мария раз за разом окунала меня в чан с собственными заблуждениями. Сначала алхимия, потом истории о смелых рыцарях. Она много читала, и вся библиотека принадлежала ей, потому вместе с маленьким Зоруком, а потом с тобой, до ночи зачитывалась о путешествиях в дальние страны, о мудрых магах и великих королях, которых никогда не существовало.

Быстро приложив к щеке белый платок, отец продолжал сидеть полубоком и невидяще смотреть в окно.

- Что бы она ни делала, всё становилось манией, страстью, глубочайшей и роковой бездной. Простых историй было мало, и она сшила себе брюки; только представь женщину в мужской одежде – немыслимо! Но Марии было безразлично мнение окружающих, и тем более угрозы родственников. Она делала то, что хотела. И именно это погубило её.

Мортэус не дышал, погружённый в историю маминой жизни, словно другого, неизвестного ему человека. Он вздрогнул, услышав о её кончине, и порывисто поднялся.

Сняв с носа пенсне, Лурк сжал его в руках и извиняющимся голосом проговорил:

- Я не понял этого вовремя: обязательно должно было случиться нечто, чтобы я осознал и ужаснулся собственной ошибке.

- Это не только твоя вина, но и её тоже, – приглушённо сказал юноша. – У мамы был выбор, и она наверняка знала, какими будут последствия. Иногда есть нечто вне наших сил.

Старик обратил к сыну вопросительный взгляд и водрузил пенсне на нос. Повернувшись к Лурку, юноша сминал, закусывал и поджимал губы, не зная, как выразить боль, поразившую правдой.

Слёзы предательски собирались в уголках глаз и грозились вылиться наружу. Он упал на колени и, обняв отца в порыве чувств, проговорил:

- Ты ни в чём не виноват.

Спина Лурка тряслась и вздрагивала: спустя столько лет он наконец дал слабину и вывалил всё, что терзало и мучило его. Давно сдавивший комок молчания рассосался, и облегчение разлилось во всём теле.