Про сестру говорили...

От того и одела я платье свое черное, рунами расшитое – прежде я его никому не казывала, а нынче впервые как младая ведунья и знахарка рода и леса нашего идти буду.

Расступалась передо мной челядь, разбегались девки, кланялись торопливо как госпоже. И верно – до того, как братья приведут жен в терем, буду я тут младшей хозяйкой. Да только не надо мне то. Лес – мой дом нынче.

Всемила зубами скрипнула, как меня увидала, да быстро опомнилась – ныне она невеста, за самого князя замуж выходит! И нынче всех краше она будет.

И так улыбалась она, что пришлось ей про обычаи напомнить, спесь и радость сбить. И завести тут же песню грустную, как полагается.

Скисла сестрица, аки молоко в жару летнюю. Стали мы с подружками ее умывать-наряжать-прихорашивать, песни грустные петь, причитать слезливо. Уходит мол, сестрица наша, лебедушка, подружка милая, девица ладная, в края дальние улетает…

Князь Ян

Скверно утро началось, шумно. Выскочили со двора Боричей три пса, мужик да волчок годовалый, стали по стану бегать с воем, скулежом да рычанием.

Всех мужей подняли, три шатра повалили! Псы сбежали скоро, волчок исчез куда-то, а мужика поймали и поколотили чуток, дабы ума добавить. Ладно уж, что в рощу светлую не забежали, где к свадьбе все изготовлено.

Мой шатер они стороной обошли, да мне от того не легче. Шумит в голове, не иначе как от возлияний вчерашних, колотится что-то гулко, в груди жжется. Нарычал я на дружинников, умылся из бадьи, вернулся в шатер – не стало легче. Нашел тряпицу, к лицу приложил, дабы от воды и пота вытереть… Обдало меня прохладой да теплом ласковым, полегчало вмиг, прояснилось в голове.

Отнял я тряпицу от лица, глядь – платочек черный, рунами вышитый. И странно мне – видал я этот платочек ранее, да не помню где. И дорог он мне как память о ком-то… О ком? А в груди жжется, тянет тоскливо, будто от вины и утраты… Приложил я платок к груди – полегчало чуток, потеплело на сердце, к поиску пробудило.

А что мне Веселин ночью той сказывал про девку, что в лесу с бабушкой живет? Будто она Сивояра дочь старшая, нраву скверного, гордого.

К чему она мне была?

Пришли в шатер друзья-дружинники, оборвали мои думы, только и успел, что платочек спрятать от глаз чужих. Заглянули Добросмысл с волхвом, убедились, что проснулся я и рычать перестал, наказали готовиться поскорее – солнышко уже траву вокруг шатра высветило, только надо мной тучи летают. Привечал я шутников словом ласковым, посылал дорожкой дальнею, вместе с шутками их веселыми.