Про сестру говорили...

Ее покажи, попробуй, выдай, постарайся… - и показывает на меня злобно, я ни понять ни спрятаться не успела, лишь глазами хлопаю удивленно.

Как так... князь?

Вывели меня под белы рученьки, поставили рядом с сестрою, которая уж и полог свадебный сбросила, смотрит тревожно то на меня, то на князя, то на матушку. А князь на нее мельком взглянул, да и не смотрел более. Смотрит на меня - будто впервые видит, будто узнать пытается.

И не узнаёт...

Князь Ян

Глянул на Всемилу - заболела голова, трепыхнулось внутри что то да и замерло, будто не было.

Не мила она мне, не люба, не хочу на нее глядеть...

Голуба, значит? Смотрю я на нее, узнаю и не узнаю, будто видал когда близко совсем, да забыл напрочь. А у сердца теплеет, греет меня платочек черный, как платье ее, и рунами теми же расшитый хитро. Нутро все переворачивается от взгляда ее испуганного, неверящего. Стыдно отчего-то становится…

Вздохнул я тяжко, обвел взором люд собравшийся - дружину свою, семью и челядь Боричеву, деревенских.

..

- Слушайте меня, люди честные, дружина моя славная, друзья верные, да запоминайте, да думайте со мной! Не люба мне Всемила! Не могу я взять ее в жены, и себя и ее сгубить. И жениться я собирался на ней от расчета и злости, а как опомнился – договор отказаться не дал, Боричами хитро сложенный. Что скажете вы на то?

По-разному народ отвечал. Одни говорили, коль слово дал – исполняй, княже, иначе какая цена слову-то твоему? Другие говорили не жениться, не губить ни себя ни девицу. Третьи помалкивали, на Голубу да меня поглядывая, шептались о чем-то.

- Но слушайте еще, люди! Пришел я к Боричам для разговора вечером поздним, после прибытия сюда. А вернулся не своими ногами – Борен с Гораздом, а позже Веселин до шатра меня волокли, невменяемого. Очнулся во Всемилу влюбленный, Боричам беззаветно доверяющий, не помня, почему от свадьбы отказаться хотел, да и вообще не помня, что хотел отказаться. И дурно мне было и худо и тоскливо, будто плохое что происходит, а я сделать ничего не могу.

Лишь нынче утром пришли ко мне Добросмысл и Велисвет, стали спрашивать да сказывать что да как… - примолк я на миг коротенький, да громче уже сказал люду притихшему, - Опоили меня Боричи! Любовь к Всемиле внушили, к ним самим – почтение и уважение, да другую девицу забыть заставили!

Что за крик поднялся! Кто доказательств требует, кто коварством Боричей возмущается, к суду праведному призывает, деревенские переглядываются непонятливо, хмуро.