Танцы на Цепях

От Клаудии в стороны растекались волны праведной ярости, даже плечи мелко затряслись от негодования. Май показалось, что будь ее воля, и стражник этот сверток бы сожрал. Стоя на коленях и моля о прощении.

Сплюнув под ноги, Кордо отошел в сторону и указал на ворота.

– Проходите, – сказал он, – за вами будут следить. Только попробуйте что‑то учудить – и из города живыми не уйдете. Гарантирую.

– Кордо, ты что делаешь?!

– Да завали ты хлебальник, щенок! Бумаги у них, ясно? Все, как положено.

Юнец оскалился, словно собирался броситься, но взгляд Клаудии пригвоздил парня к месту.

Не в силах сделать даже шаг, стражник что‑то прохрипел и сверкнул глазами, обещая мучительную расправу.

– Держи в узде своего выкормыша, а то если кто и натворит дел, так это он.

Когда путницы скрылись в переплетениях узких улочек, Крош смог пошевелиться. Попытавшись заговорить с Кордо, он с удивлением понял, что голос пропал. Из горла вырывалось только сдавленное бульканье и хрип.

Юнец посетил десяток лекарей, но никто так и не смог вернуть ему возможность говорить.

***

Май ела медленно – боялась, что живот заболит, ведь они в дороге ни разу и не остановились, даже выпить воды. Сыр, яблоки и хлеб остались лежать нетронутыми в мешке. Суетливая служанка принесла тарелки и два тяжелых кубка с чем‑то горячим. Через десять минут на столе уже источал пар и аромат небольшой глиняный горшочек с мясной похлебкой.

Людей в зале было мало. В центре, за грубым круглым столом, сидело трое плотных мужчин: вычурно одетые, с пухлыми пальцами, унизанными перстнями, волосы блестели от масла, из‑за чего в воздухе разливался тяжелый аромат розы.

Они были увлечены игрой в карты, рядом уже стояли две пустые бутылки вина, а служанка торопилась открыть новую.

– Ешь, дитя, – в голосе Клаудии угадывалась непривычная мягкость. Женщина смотрела на Май со смесью усталости и тревоги.

Наверняка это связано с той странной травой у дороги.

Остекленевшей, отливавшей золотом. Совсем как те следы в саду.

Май прикрыла глаза. Кровь неслась по венам тяжелыми толчками, болезненно вбивалась в сердце и стискивала виски раскаленными щипцами. Она пыталась понять и не могла!

Ее забрали, даже не дали похоронить мать по всем правилам, но в груди ничего не шевельнулось. Пусто. Будто все чувства вытрясли на землю, растоптали и бросили в погребальный костер: горечь утраты, скорбь об оставленном доме, о Киране, что так бессмысленно погиб, пав жертвой неизвестного чудовища.