Соломка и Зверь

Спать придётся одетой, а это непривычно, а любое отличие от привычного вызывает дискомфорт.

У некоторых вся жизнь – своеобразный дискомфорт.

Чёрт. Есть же как хочется. В животе снова заурчало и кишки радостно завернулись в узел.

Дверь заскрипела, открываясь. Соломка почти привыкла к вторжению, и даже не вздрогнула.

Она села на кровати, закатив глаза – ну что ещё?

- На. Твой желудок мешает мне сосредоточиться.

Гнат шмякнул на стол салфетку с куском соблазнительно пахнущей и убойно выглядящей пиццы. Как собаке какой-то.

Соломка вскочила, красная и злая и всё-таки не сдержалась:

- Слушай, ты! Убирайся вон из моей комнаты! Завтра утром меня тут не будет, даже раньше, чем позволил суд. Так что оставь меня в покое!

Меланья схватила пиццу и вышвырнула её из комнаты – та смачно хлопнулась на пол. Пятно останется, но ей плевать, теперь чистота полов в данном помещении не её забота.

Вслед пицце полетело голодное урчание её желудка.

Потом она попыталась захлопнуть дверь. Конечно, полноценного хлопка не получилось, слишком хлипкой была фанера, но в комнате она, наконец, осталась в одиночестве.

Зверь больше не беспокоил. Промаявшись в кровати где-то с час и не сумев заснуть, Соломка встала в туалет. А по дороге поняла – зверя в квартире нет. Кусок пиццы так и валялся на полу гостиной, остальной и в помине не было – только пустые коробки.

Даже остывшая, она пахла так сильно, что хотелось подобрать прямо с пола и съесть, вернее, затолкать в рот как можно быстрее.

Соломка нахмурилась и отвернулась.

Сделала на кухне чай из последнего пакетика и достала булку из сумки.

Вкуса почти не чувствовалось, она вымоталась просто ужасно. Доев до конца, Меланья вернулась в свою кровать и наконец, смогла заснуть.

Утром, как только рассвело и заработал городской транспорт, она проснулась. Взяла вещи и навсегда ушла из квартиры, из убежища, где они столько лет были с мамой счастливы.

***

Ночью приходило какое-то умиротворение.

Тартуга любил ночь больше, чем день. И понятное дело, ведь ночью звериное не так бросается в глаза, как на свету.

И если день занят вопросами ассимиляции, то есть приближения к людям, то ночью можно быть самим собой и забыть о существовании людей напрочь.

У зверей вообще не существовало чёткого графика, никакого тебе распорядка дня, разве что у тех, кто работал, но обычно полудикие члены Племени ночью колобродили по лесам, заседали в бункере или в общежитии, а спать укладывались под утро. Они как будто деградировали, и весьма сознательно.