Соломка и Зверь

И только по дороге Соломка постепенно стала приходить в себя и нарастала громкость звуков – работающий двигатель, тихая музыка, автомобильные сигналы.

Она сидела впереди возле ведущего машину Тартуги, на заднем сиденье пристроился адвокат Оглай собственной персоной.

В горле першило, и пришлось пересиливать себя, чтобы спросить:

- Куда мы едем?

Тартуга глянул в зеркало заднего вида – Оглай тут же дёрнулся вперёд и подсунул ей папку с какой-то бумагой.

- Подпиши, что не имеешь к Гнату претензий.

Соломка взяла ручку и подписалась.

Какие там претензии? Испытывай она подобную боль, объект этой самой боли снесла бы к чёртовой матери с дороги и ни разу бы не пожалела.

- Так что произошло?

- План не вышел. Ужин не удался. – Ответил Тартуга.

- Что с ним случилось?

Тартуга снова глянул через зеркало на Оглая.

- Нервный срыв, - бодро сообщил тот тем самым инертным адвокатским тоном.

- Куда вы меня везете?

- В наш город.

Прикинув, Соломка поняла, что ей наплевать, куда её везут, лишь бы оказаться подальше от ресторана, а в идеале - остаться бы одной в помещении с кроватью.

Город Племени не имел названия и очень напоминал обычный комплекс таунхаусов, разве что забором странным обнесен. Но какая кому разница?

Тартуга припарковался у одного из домов, открыл чёрную входную дверь и предложил выбрать любую спальню на втором этаже, кроме той, в которой мужские вещи – это его спальня.

Соломка молча поднялась, зашла в первую попавшуюся комнату, упала на кровать и отрубилась.

***

Из закрытого фургона ничего не было видно, что только сильнее злило Зверя.

Однако на подъезде к таунхаусам он уже успокоился, давала о себе знать старая привычка – и когда фургон остановился и дверь открыли, Гнат остался сидеть на полу, не пробуя выскочить и убежать в лес, как поступил бы Зверь. Его одежда превратилась в лохмотья, а грудь болела от порезов. Но эта боль не могла перебить другую, поэтому он сидел, опустив голову, и тупо смотрел в пол.

Раздался грохот – кто-то вошёл и присел рядом на корточки.

Знакомый запах выражал не столько укоризну, сколько поддержку, отчего совесть мучила только сильнее.

- Гнат.

Тот словно не слышал.

- Гнат, ты сорвался.

И снова никакой реакции.

- Теперь легко ничего не исправишь. Мы, конечно, вступимся... за своего-то, но теперь только упираться рогами в ворота, как баран, понимаешь? Теперь по-хорошему не выйдет. Но если тебе станет легче – я тебя понимаю.

Легче не стало.

- Я и сам помню её запах и какую ярость он вызывал.