Потерянное одиночество

Так появилась первая задача – научиться лечить людей. Ведь хороших людей, готовых заботиться не только о себе, не так уж много, к ним привыкаешь, начинаешь относиться к ним как родственникам, а они… умирают. Ладно бы от старости, но вот так как умер Джарис – такого допускать нельзя.

Над моей нью-йоркской жизнью всегда витала тень – опасение, вернее легкий страх, что может появиться кто-то и заявить «Я здесь самый сильный и все кто слабее подчиняются мне». Именно это опасение не давало мне жить легкой, бездумной жизнью, какой я жила в Париже.

Это опасение заставляло меня штудировать мои фотокопии, единственный груз, который я вывезла с собой из Старого Света. Это опасение заставляло меня накапливать деньги, меняя мужей. Замена мужей заставила научиться изменять внешность не только гламором, а по настоящему, на телесном уровне. И так далее одно за другим – страх, что кто-то потребует подчинения, заставил меня расти и взрослеть, заставил идти на рискованные эксперименты и совершать ошибки, такие, как с Руфусом. Но в конце концов за сто с лишним лет я стала одной из самых сильных filius numinis в Нью-Йорке, и по старой въевшейся привычке продолжаю скрывать свою силу, как в детстве скрывала vis-зрение.

***

Такая скрытность не раз выручала и даже спасала меня, хотя с другой стороны, однажды все же случилось то, чего я так опасалась. Сразу после отмены сухого закона в Нью-Йорк приехал Седрик Мэдоу[1] молодой, амбициозный и довольно сильный divinitas, он быстро обрел вес в Совете и превратил аморфный номинальный орган в действующее орудие управления.

Перед второй мировой он уже был фактическим главой Совета, более старые и сильные filii numinis уступили ему этот пост, и не жалели об этом – Седрик не зарывался и отстаивал не только свои интересы, а интересы filiinuminis в целом. Я участвовала в заседаниях Совета крайне редко, только если вопрос напрямую или косвенно затрагивал меня, до остального мне дела не было, впрочем, так к Совету относилось большинство. И вот не знаю, какая муха укусила Седрика, но он начал, что называется, подбивать клинья. Был бы на его месте кто другой, я б в крайне грубой форме объяснила нежелательность ухаживаний, но портить отношения с главой Совета не хотелось. Я никогда за исключением одного раза не занималась, как сейчас говорят сексом, с не-людьми. Хоть filii numinis, хоть сотворенные – это табу. Это слишком опасно. И тогда, в Париже, именно намек на секс меня напугал больше всего и заставил налиться чернотой.