01. Вопрос Жизни и Смерти!

Хуже того, он должен был оставить её умирающее тело, ведь она бы выкарабкалась и без него. Но что-то потянуло его сделать шаг вперёд.

— От встречи со Смертью Вас никто не спас, — непривычно было слышать свой голос в этом мире, так давно он не выходил на свет. — Ибо жизнью Вы обязаны Смерти.

Такого Никто никак не могла ожидать, но она была уверена, что незнакомец не лжёт и не лукавит, потому что он назвал своё настоящее имя. То имя, что, как отпечаток, сокрыто в душе, настоящее название своей сущности, своей природы.

Доверить такое другому магу, значило полностью открыть душу. А ведь тот мог очень подло воспользоваться искренностью. Причинить вред через имя, отследить, осквернить или попусту связать его с предметом, словно сильнейшую куклу Вуду. Поэтому Никто никому не доверяла свою истину, вплоть до этого момента.

— Моё имя Летта, — девушка протянула руку во тьму, взаимно отвечая на искренность, открыв все свои тайны Мрачному жнецу.

— Я не могу, — послышалось из тьмы. — На самом деле, мне запрещено говорить с живыми, — виновато произнёс Смерть.

На что Летта лишь пожала плечами:

— Как повезло, что Чёрный всадник, только что умер, — намекнула она на маленькую лазейку в правилах.

Покушение, от которого зависела судьба Республики, провалилось. Наёмник был мёртв. Так это увидели простые смертные — зрители. И только главные герои этой сцены, знали её тайный смысл. Но зачем копаться в головах актёров, когда можно взглянуть на всё глазами режиссёра? Что же увидел Смерть, когда Летта открыла ему своё имя?

Вернёмся к началу.

Цицерон печально вздохнул. Какое же воспоминание не давало ему покоя?

Это случилось сегодня утром. За завтраком он долго общался с Марком Юнием. Сенатору нравились разговоры с этим умным молодым человеком, Цицерон восхищался им. «Вы на верном пути, мальчик мой», — уверенно и с улыбкой хвалил его, после заслуженного повышения. «Может, когда-нибудь в Ваши руки попадёт и Рим» — сенатор не скрывал, что видел в мальчике будущего Цезаря.

Но сегодня юноша его напугал. Они говорили о самовластии, о монархии. «Он разрушает то, к чему Республика так долго шла», — холодно говорил Брут. «Ни один человек не достоин править всем Римом в одиночку».

В голосе Брута была жестокость и решительность, кои, подобно ледяной стали, заставляли дрожать любого.