Пришельцы не залетали? Фантастические рассказы с изрядной долей юмора

 – Стихи, что ли? Ты, никак, стихи пишешь, Федор?

– Стихи не смею, – кротко опустив глаза, изрек Гундосый. – Это песни. Их петь надо.

– Ага, – крепко задумался Котейко. – А чего ты от меня-то хочешь?

– Ну так я же и говорю, – торопливо, как бы боясь, что Ничипор вот-вот погонит его поганой метлой восвояси, сказал Федор Игнатьич. – Песни это мои. Хочу отослать куда, чтоб напечатали. Как тебя, – и он угодливо заглянул в глаза покрасневшему Котейке, чей последний слесарный опус «Мужицкая тоска» взяла-таки окружная «Сермяжная правда».

– Ну, оставляй, поглядим, – вселяя надежду в нежную душу песноплета, проворчал Ничипор.

Повеселевший сосед убежал, а Котейко, погрузившись в кресло, принялся изучать потрепанные листки.

На первой же странице сверху было выведено: «Н. Котейке, моему духовному наставнику». Немало поразило Ничипора и то, что все песни Федора Игнатьича были о близком ему сантехническом деле. Заподозрив соседа в низкопоклонстве, Котейко принялся за читку. То, что он прочел, неожиданно оказалось не так уж и дурно.

Тексты будущих песен не то, чтобы убеждали читателя в несомненной одаренности Гундосого, но брали неподдельной искренностью и блиставшей между строк скупой мужской слезой:

Как возьму я ключ, ключик гаечный,

Отверну ключом одну гаечку,

Отверну ключом другу гаечку,

Ан глядишь – и обед уже.

Побеседую эх с Мишанею,

Побеседую эх с Петюнею,

Ой, да про шайбочки

Ой, да про шлангочки.

Ой, да гусак возьмем,

Да сантехнический…

В таком примерно народно-водопроводном стиле были выдержаны и остальные песенные творения.

Наскоро окрестив рукопись «Слив-страдания», Ничипор, кряхтя, уселся за печатную машинку, коя была приобретена им еще во времена первых робких набросков и эссе типа «Регулярно забиваешь водосток – укорачиваешь его срок». Скромно избежав посвящения, он принялся набивать текст.

Отправив рукопись по нескольким уже проверенным адресам, Ничипор принялся ждать ответа. Федор Игнатьич несколько раз заходил, деликатно кашлял в кулак и просительно заглядывал в глаза, но Котейко принимал строгий вид и говорил уверенно:

– Ну чего ж ты хочешь, сосед, там ведь тоже люди сидят, не мы же одни им творенья шлем.

Однако откликов на «творенья» не поступало. И тут неожиданно к Ничипору подоспело подкрепление.

– Слышь, Котейка! – остановил его на улице своей нетвердою рукой известный всему Новоозерску Александр Панкратов. – Говорят, ты писателей крутишь?

Ничипор покаянно склонил голову: кручу, мол.