Свеча мертвеца

А мама говорила, что даже на Павелле нет такого антигистаминного препарата, который не был бы опасен для нерожденного ребенка – не говоря уж об анестезии. Я боялась даже тогда, в первый раз… а сейчас – уже почему-то нет.

Наверное, будь я в полном сознании, я бы разревелась. А так – будь благословенен изобретатель общего наркоза! – только вдруг вырубилась на ровном месте.

По пробуждению глаза уже открывались, хоть и не полностью. В получившейся щелке помещался идеально белый потолок и вентиляционная решетка.

Идеально белая. Судя по теням на стене, мне поставили капельницу – древнюю, павеллийского образца. На Иринее такими не пользовались.

Интересно, мне померещилась Лика – или то, что я выжила и опять лежу в павеллийской медицинской капсуле?

Ритмичный писк снова учащался. Неестественное безразличие никуда не делось, и в какой-то степени я, наверное, была этому рада – ровно до того момента, как начала прокручивать в голове свое первое пробуждение.

Ликин голос я помнила отчетливо.

А вот сказанную ею фразу осознала только сейчас.

Она помнила, как меня зовут!

Я не выдержала – и все-таки повернула голову.

Горло взрезало бритвенно-острой полосой боли, но сквозь пелену навернувшихся на глаза слез я еще успела разглядеть, что в единственном кресле спит, свернувшись беззащитным клубочком, серая от усталости Мира. Потом я, кажется, хлюпнула трубкой, почти беззвучно закашлялась – и снова отключилась, не успев даже испугаться удушья.

Третье пробуждение привнесло приятное разнообразие.

Я очнулась от того, что что-то зашипело – должно быть, открылась герметичная дверь бокса – и нестерпимо сдержанный голос поведал:

- Я подежурю. Иди, он без тебя встать пытается и ругается так, что врачи восторженно записывают.

- Встать?! – едва не взвыла Мира, уносясь с такой скоростью, что вопль завершала уже откуда-то из коридора – во всяком случае, звучал он уже гораздо тише.

На этот раз я поостереглась поворачивать голову, но глаза все-таки открыла, снова внимательно изучив предоставленный мне вид – потолок и белая решетка.

Даже освещение не поменялось.

Потом в поле зрения появился лично Его Высочество, красочно перемазанный в крови. Я вытаращилась, едва не подскочив, но он только улыбнулся – безумно ранимо, виновато и натянуто. Кажется, то, что он до сих пор не повесился, можно было считать личной заслугой всех его воспитателей и учителей разом.