Ночная

Одной только мысли о реакции карателей на такой легкомысленной подход к богомерзкой магии было достаточно, чтобы меня пробирал неприятный холодок – а каково храмовому дружиннику?

Но все его негодование вылилось в один вопрос:

- Ты знала, как именно они помогут?

И, стоило мне покаянно кивнуть, как он просто перестал со мной разговаривать.

Поскольку единственным языком, которым Раинер владел, был тангаррский, а лейтенант Гейб со своим напарником умчались куда-то на доклад, это означало, что десятник не разговаривал вообще ни с кем.

Персонал телепортационного изолятора это ничуть не смущало – потому как я, отвыкшая от родной речи, болтала за двоих, постепенно вспоминая слова и правильные обороты.

Попутно выяснилось, что нетронутая цивилизацией экология Тангарры благополучно излечила мою прогрессирующую близорукость и гипертонию, и уже к вечеру лечащий врач с энтузиазмом расхваливал коллегам диету со сниженным употреблением поваренной соли, но сам что-то пробовать не спешил. Меня в обсуждении участвовать не приглашали, очевидно, опасаясь, что я заодно изложу ее минусы, - или что мы с храмовником притащили с Тангарры какую-нибудь экзотическую заразу.

Раинер лежал в изоляторе напротив, бережно привязанный к койке, и практиковал диету со сниженным употреблением вообще всего. Выдернуть капельницу он, впрочем, не мог, и персонал спокойно дожидался прибытия психолога и инфекциониста.

А я долго металась по своему боксу, как загнанный зверь, и не знала, как буду оправдываться.

Больничная одежда казалась слишком тонкой, еда – зверски пересоленной, слишком яркий свет резал глаза, а запах дезинфекционного раствора ввинчивался в ноздри, как и не снилось вони Мертвого квартала.

Я успокаивала себя тем, что теперь, наконец-то, смогу увидеться с сестрами, смогу доучиться, найти нормальную работу и прожить достойную жизнь, не оборачиваясь на покровителей и не завися от мужчин, но мысль о незавершенных делах свербела хуже блошиного укуса между лопатками.

Я обещала, что не покину город, пока храм не уверится, что чума схлынула.

На Тангарре остался чрезмерно умный младший епископ Арман, пробовал свои силы в управлении Нищим кварталом упрямый Элои, бродили по улицам последние неупокойники и тихо дожидались своего часа закупоренные бутылки в двух разных домах…

А я так и не узнала, кем же был второй нахцерер и чего он хотел, когда украл душу у колдуна. И, что гораздо хуже, этого не узнал Раинер.

Вот уж чего он мне точно не простит.