Проклят тобою

После нескольких секунд дезориентации, в течение которых мучительно пытаюсь понять вновь, кто я, где и как тут оказалась. А когда память восстанавливается, осознаю, что лежу в телеге, а тёмная спина, что маячит впереди — мой муж.

Отличный опыт. Так и запишем в анамнез: потеря сознания не возвращает домой. Что досадно, ибо хотелось.

Не знаю, чувствует ли Ландар, как я копошусь, или у него глаза на затылке, но он оборачивается и буквально прожигает меня злым взглядом.

— Как самочувствие? — спрашивает, тем не менее, почти дружелюбно.

Киваю, потому что говорить не могу: голос не слушается, во рту сушь.

Ландар командует Философу остановиться, протягивает мне кожаный бурдюк. Он прохладный и в нём так сладостно плещется вожделенная жидкость. Пью жадно, большими глотками, вода течёт по подбородку, мочит лиф платья.

Напившись, вытираю губы и возвращаю Ландару тару.

Вот, теперь можно и ответить.

— Спасибо, — говорю я. — За воду. И за то, что спросили. Неплохо для той, кого пытались изнасиловать.

Ландар сжимает кулаки, темнеет лицом, а глаза наоборот вспыхивают алым.

— Они больше никому не навредят.

Вспоминаю горячие капли на лице, невольно тянусь к тому месту, словно там остался ожог. От воспоминания передёргивает.

Тяну на себя плащ, в которым укрыта.

Ёжусь, прячусь.

— Да, — словно соглашается с моими действиями Ландар, — мы въезжаем в деревню. Лучше, чтобы этого, — он машет рукой в мою сторону, — не видели.

Но я понимаю: не меня, заляпанного кровью свадебного платья.

Да и венок, наверное, заляпан и, к тому же, давно увял. Стягиваю и выкидываю прочь.

Нужно отвлечься, переключиться, забыть хотя бы на время.

Как хорошо, что едва мы съезжаем с пригорка, показывается деревенька.

Рассматривать новое — лучший способ отвлечься. Тем более что зрелище открывается прелюбопытное. Никакой сочной зелени, ухоженных газончиков и снующих туда-сюда нарядных поселян, как показывают в фильмах студии Дисней. Убогие серые приземистые домишки по обе стороны единственной грязноватой улицы.

Жители, которые встречаются нам, серы и нахмурены. Гонят тощую скотину, драят корявую посуду, кто-то мелет зерно жерновами.

На нас глядят неприветливо.

— Тварство! — сквозь зубы ругается Ландар. — А я надеялся здесь поторговать.

— Так давайте поторгуем? — шепчу я, чувствуя себя заговорщицей.

— Люди здесь не расположены к покупкам… — досадливо произносит Ландар.

— Люди всегда не расположены к покупкам, даже когда заходят в мага… в лавку.