Серебряная уточка

Крик девушки не стихал долго, но стал неслышен большинству ушей почти сразу.

Белые пальцы, ловкие персты мастерицы, чернели, точно посыпанные пеплом.

Дивный дорогой наряд, что так и не сменила Айна после праздничной трапезы, темнел и стал напоминать то ли гранитные щиты скал, то ли сухие дубовые листья…

Так девица стала тенью, да не той, что рождается в утренний час при ярком солнце.

Тонкая завеса меж миром, где Юмала, бог небосвода, следит за делами живых, и царством, где Манала и Туони решает судьбы умерших теперь стала обиталищем приговорённой.

Сюда уходило то, что становилось незримым.

Потеряв счёт часам, не ведая ночь сейчас, или солнце светит в окно, Айна лежала на полу своей светёлки. За грудиной будто плескалась ледяная вода, мешая сделать вдох. Стоило пошевелить пальцем–будто стальная иголка в него впивалась. Стоило пошевелить ногой – будто острый камушек царапал ступню. Всё же, время шло, и девица нашла в себе силы встать. Глаза долго привыкали к непривычным краскам вокруг: будто бы вечерние сумерки всё вокруг посеребрили, да странным багрянцем отливали тени и линии.

Айна вышла прочь из светлицы, даже не заметив закрытой перед ней двери. Тело было до ужаса лёгким и болезненным, будто неведомая лихорадка бушевала в нём. Девица не сразу даже вспомнила, что произошло.

В людской ей встретилось много людей, но никто не приветствовал девушку, а взгляды, скользящие мимо казались жуткими. Сама не ведая зачем, пошла девица на господскую половину.

Никто не остановил её, никто не спросил, кто звал Хилью искусницу в господские светлицы.

Только когда старшая дочь Лоухи Ива встретилась ей на пути, Айна смогла убедиться, что всё это не сон. Были ведь дочери Лоухи все волшебницами, да видимо для подобных было незримое. Молодая госпожа не только видела её: взгляд девушки был полон искреннего сочувствия.

Зима не была лютой. Метели лишь изредка заглядывали в эти края, делая ночи ещё темнее. Часто пушистый снег рассыпал по дорогам Укко, порой наступала и оттепель.

Сани легко пробегали краткими и долгими путями. Айна привыкала к своему новому облику не один день. Каждый шаг причинял боль, но холода она не чувствовала, невозможность сделать вдох сводила с ума, но удушье ей не несло погибели. Голод теперь ей был не ведом.

Она видела, что руки её черны, а волосы стали серебряной сединой, но ни вода, ни медные зеркала не показывали больше её лица.