Грозовой Сумрак

Твое имя я тоже когда-то давно узнала от него — и, честно говоря, уже жалею, что ему иногда хотелось поболтать со мной на запретные темы. — Я покачала головой, утыкаясь лицом в жесткое плечо фаэриэ, чувствуя, как его пальцы стискивают мое запястье стальной хваткой. — Ни одно стоящее знание не дается просто так, Рей.

— Да. И что ты хочешь за это знание? — спросил он, касаясь губами моей кожи. — Король Самайна вряд ли рассказывал тебе все это просто так...

— Он рассказывал только то, что сам хотел рассказать, — я улыбнулась, вспоминая темные холодные вечера, проведенные у жарко горящего камина в охотничьем доме Габриэля.

— От меня требовалось только слушать... только быть рядом... Сидеть по другую сторону жаркого костра или в плетеном кресле у камина и просто слушать его рассказы. Чувствовать прикосновения ветра. Как снежинки тают на губах, как капли дождя скользят по щекам. И принимать его руку, когда он провожал меня по тропинке в солнечную середину осени. Не больше — но и не меньше. ..

А еще танцевать с ним на заметенной снегом и палой листвой поляне, бежать наперегонки с ветром в черном, оголенном Самайном лесу, протягивать к нему руки через снежный вихрь — только чтобы найти его в прозрачно-синем звездном небе, в последнем луче заходящего солнца, в зеленых волчьих глазах...

Габриэль...

Почему ты позволил мне вручить Кармайклу верную смерть под видом спасения?

— Он играет тобой, маленькая ши-дани, — ответил Рей, чуть отстраняясь. — Но в этом он не прав.

.. — Не закончив фразы, он поцеловал меня в уголок губ. — Совсем.

Рейалл замолчал, взяв мое лицо в чашу ладоней, жестких, шершавых, и рассматривая меня, как будто впервые увидев. Серьезно. Сосредоточенно. Так смотрятся в зеркало, стремясь отыскать изъяны в собственном отражении, оценить изменившиеся за годы черты, поймать выражение глаз. Взглянуть на себя со стороны.

А потом он просто поцеловал меня. Крепко. По-настоящему.

Привкус крови на языке — соленый, металлический. Я словно пила его жизнь через этот поцелуй, жаркую, настоящую, молодую и порывистую, трепещущую от нетерпения в преддверии свободы, и это меня пугало и одновременно притягивало.

Как некоторых людей тянет под открытое небо во время грозы или отправиться в море перед началом бури, несмотря на извечный страх перед молниями и штормом, так и я стремилась к этой неизведанной, непонятной жизни, по ошибке или недосмотру заключенной в тиски почти человеческого тела.