Грозовой Сумрак

Как объяснить, как измерить то, что плохо поддается описанию и измерению? Люди любят странно, по-своему, то щедро выплескивая чувства, вкладывая всю душу и сердце, создавая что-то прекрасное, новое, неповторимое — и в то же время могут держать все в себе, разрушать все вокруг, доставляя объекту этой странной любви боль и страдания.

А ши-дани?

Как можно объяснить то ощущение, которое возникает в момент, когда двое становятся одним целым? Когда посреди зимы распускаются нежные колокольчики и лилии, снежная корона украшает березовые косы жарким летом, а неистовый бег под холодным, бесконечно-высоким ночным небом превращается в полет на крыльях ветра в объятиях вьюги?

Когда вдребезги разлетается аметистовая клетка, и в этом звоне рождается новый мир, молодой, волшебный, пронизанный волей, эмоциями, смеющийся раскатами грома, украшающий себя разноцветием осени, прошивающий сиреневые небеса ослепительно-белыми стрелами молний.

..

— Не могу... объяснить. — Я прикрыла глаза, силясь оформить каскад ощущений и образов в мысли, в слова.

— Это целый мир, в котором ты — это все, и небо, и земля, и растения... и все живое. Мир, в котором может быть свободен даже тот, для кого само появление на свет стало залогом несвободы... Слишком мало слов... я не могу сказать точнее...

— И не надо точнее. Я понял и так.

Совсем неделикатное, громкое покашливание нарушило наше уединение, вдребезги раскололо тишину безлюдного переулка. Я вздрогнула, обернулась, глядя на неряшливо, неопрятно одетых людей, приближающихся к нам вальяжным прогулочным шагом.

Двое, идут спокойно, ничего не боятся. Да и чего бояться-то, если переулок глухой, как подземелье, даже если кричать — никто не услышит, ведь стены домов толстые, хорошо сложены, на совесть, а на оживленной торговой улице все перекрывает городской шум.

— Не обессудьте, голубки, что помешали, но, сами понимаете, голод не тетка. Поделитесь со страждущими богатством — и нам приятно будет, и у вас здоровья не убавится, — человек демонстративно вытащил короткий меч из ножен, осмотрел со всех сторон тусклое широкое лезвие и улыбнулся мне щербатой улыбкой.

— Что смотришь так, красотка, будто не понимаешь, о чем говорю? Впрочем, с тебя я не деньгами взять могу, а лаской. Дешево отделаешься, особенно, если язычок за зубами придержишь.

Я попятилась, наступила на уголок собственного плаща и едва не упала под захлебывающийся мужской гогот.