Сотая бусина

Куда там, я даже сотворенного отцом подвала не заметила, а когда опомнилась, он уже тащил меня за руку по какой-то деревянной лестнице, крича во всю глотку: «Мата!.. Мата!» Через секунду на нас, из кровати глазела заспанная пожилая женщина, в которой я, с трудом от всего пережитого, узнала собственную тетушку. Но, ведь тогда мы…

- Что случилось? – заполошно, подскочила та со своего ложа. – Какой топинамбур(16) вас сюда занес?.. Да еще в таком виде?.. И где осталь…

- Мата, в Тайриле землетрясение, - оборвав ее на полуслове, пихнул меня вперед отец.

– Я – обратно. Оставляю тебе Настёну. Все остальное потом, - и, развернувшись, растворился под вспыхнувшей между нами аркой…

Еще несколько секунд мы с женщиной ошалело друг на друга таращились, а потом я попыталась по-взрослому взять себя в руки:

- Здравствуйте. Извините, что так поздно, - и опять предательски, совершенно по-детски, завыла, уткнувшись в тут же подставленную мне обширную тетушкину грудь:

- Деточка моя… Все у нас будет хорошо. А хочешь чаю с мятой?.

. Нет?.. А у меня кот есть замечательный. Я про него тебе рассказывала. Зигмунд!.. Зигмунд, рыжая пропастина!!!

Мне иногда кажется, знай я заранее, спешно покидая наш дом в Тайриле, что вижу его в последний раз, то постаралась бы запомнить в нем все до последней шероховатости на крыльце… Все, до мельчайших подробностей, до запахов в чулане под лестницей и оттенков, окрашивающих шторы в моей комнате закатным солнцем, все, что уже никогда не вернуть… Но, вот про самое главное я помню.

Я помню свою бабушку… А еще я помню, как мама, уже здесь, в Мэзонруже целую неделю ни с кем не разговаривала и только все время повторяла себе под нос: «Я не смогла ее спасти… Я не смогла…». Как отец, напротив, ругался без умолку на тайрильские власти, не желающие построить новую башню и установить на ней новые часы. Как через месяц, когда разобрали горные обвалы, прибыл наш жалкий скарб, уместившийся на небольшой почтовой повозке и я в этом скарбе не нашла ни одной своей уцелевшей книги и игрушки. И я поняла тогда, что это был знак, ясный только мне – детство мое, солнечное и беззаботное закончилось и его теперь тоже никогда не вернуть.

А еще через четыре месяца, изрядно помусолившись на почти всех почтовых станциях страны, до меня дошло письмо от моей, так быстро утраченной подруги, Амины. В нем было несколько страниц искреннего сочувствия, сострадания и досады на собственную родственницу, скрывшую от меня надвигающуюся реальность.