Сотая бусина

- Или забор чем намазали, - подала голос третья – самая из них молодая и близкая к истине. Это я знала точно, потому что, о каком именно «знаменьи» идет речь, догадалась очень быстро. Но, моя знакомица с синяком опровергла разом обе выдвинутые версии:

- Да что вы мне тут вбиваете?! – категорично всплеснула она руками и тут же зыркнула по сторонам. – Илуниха – моя сватья и я верно знаю, что нет у нее никакой кошки, – произнесла женщина уже гораздо тише. - У нее во дворе здоровенный кобель на цепи сидит. А забор свой она сразу с утра весь обошла, когда это ночное непотребство с драками и воем закончилось.

Не было на том заборе ничего, кроме пометоквсех мочальных котов разом. Ее переулок теперь по этой срамоте люди дальней дорогой обходят… Особенно, когда ветер от забора…

- Так ты, Дивина, говоришь, кобель у нее на дворе? А почему он тогда ночью лай не поднял? – задала еще один здравомыслящий вопрос молодица. И я даже на него знала точный ответ – заклятие сна, трижды примененное нами в ту памятную ночь.

Но, кроме меня этим знанием обладал один лишь Глеб.

- А я что вам говорю? – лупанула месяцеликую собеседницу по руке Дивина. – Знаменье… Только вот к чему?.. - а вот на этот вопрос уже не знали ответа все мы…

И, воспользовавшись образовавшейся в разговоре задумчивой паузой, я оторвалась от соседнего с дамами прилавка. Не забыв заплатить за прихваченный с целью конспирации баклажан. Да… Судя по сокровенности, с которой новость про мочалинское знаменье обсуждалась, очень скоро она будет полоскаться по всем деревенским улицам… Интересно, как на такие «дела» моя тетушка ходила? Жаль, что в записях ее эта информация отсутствует…

- А власы ее, как лазоревый цвет.

Улыбка ее, как предгорный рассвет.

Лицо перламутру уступит едва.

Глаза же… Глаза же… Вот с дамскими глазами у меня всегда проблемы. Лучезарного дня,Анастэйс!

- И вам не замерзнуть, - поприветствовала я нагнавшего меня уже на выходе с развала мужчину.

Мужчина был худ, высок и чрезвычайно сутул.

На длинных волнистых волосах носил кожаный ободок, а за спиной – раздолбанную в многолетних схватках с «поклонниками» лютню. И звали его Аргус. Что он делал в нашей, не ценящей утонченную поэзию деревне, я никогда не могла понять. Уж лучше бы затерялся в каком-нибудь большом городе, да слагал бы там свои посвящения и оды. А нет, его, как закоренелого преступника все время тянуло на место своего постоянного литературного преступления.