Его единственная

— А Див где? — интересуюсь, ощущая пробежавший по спине неприятный холодок, буквально кричащий о плохом предчувствии.

Богатырь осенил себя святым кругом Двуликого.

— Вернулась? Рано.

— Как уж вышло, — фыркнула я, опять в его присутствии раздражаясь.

— Вот, черепицу привез. Твой гость заказал доделать, — отчитался парень.

— А сам он где?

— Его аж сам король вызвал. Сказал: вернется, все отработает. А пока просил крышу доделать.

Внутри все похолодело. Все-таки уехал. Понимаю, дела зовут, но обещал ведь дождаться.

Хотя… Если и вправду король вызвал, то… То какой же великой птицей является мой Див? А ведь я знала, что дворец у него считай в центре столицы, надо было выводы сделать, что мой…

— Не мой… — буркнула, одергивая саму себя.

— Я оставлю тут, завтра приду. Если успею, за день доделаю. Сегодня не смогу, — понуро известил молодец.

Окинула взглядом безоблачное небо и, вздохнув, кивнула.

— Не к спеху, — ответила, заметив, что парень явно порадовался возможности улизнуть.

Любомир уехал, а я направилась к дому.

— Чего спряталась? — поинтересовалась у смущенно отскочившей от окна Тинки.

— Верховная запрещает с мужчинами общаться, — потупила взор девушка.

— Как? Вообще? — ошалела я, а та кивнула.

В шоке вспоминая ведьмовский разгул, вышла во двор. То есть, им можно, а ей нельзя? Что за бред? Неужели все это из-за редких слез девственницы?

К тому времени как оказалось уже и овощи с вяленым мясом дотушились. Взяла ложки, плошки, сели есть. За трапезой расспрашивала новоявленную подружку об ее житье-бытье.

И картина не радужная вышла: сирота, бесприданница, еще лет в двенадцать к Верховной в услужение попала. Та, пользуясь тем, что девчонке идти больше некуда, помыкала той, как хотела. То нельзя, это нельзя. Проще сказать, что можно было: безропотно слушаться, на глаза лишний раз не попадаться. Верховная, вообще, судя по всему, мягкостью нрава не отличалась. Странно, что по отношению ко мне вдруг гнев на милость сменила. Выгодно ей это сейчас, а что потом будет?

— Так я ни разу даже в храм на определение пары не ходила, — вздохнула девушка. — Однажды заикнулась об этом, неделю на одной воде жила. В рот ничего не лезло. Наказание такое…

— И ты это терпишь?

— А как иначе-то? Зато у самой Верховной в ученицах… — уже не так бодро как прежде, отозвалась девушка, казалось, она этими словами саму себя успокоить пытается.

Слушала я Тинкину историю, и в душе разрастался гнев.