Сердце бабочки

А то, что затеяли его отец, принц Ровар и мой возлюбленный, надолго лишит спокойствия и благополучия все королевство…

Из-за этого заговора моя жизнь превратилась в затейливые качели между блаженством и паникой. Я не оставляла попытки отговорить Кэрдана, рыдала перед ним, рассказывала о предчувствии беды. Он всегда выслушивал меня – чутко, внимательно, не перебивая. Отвечал ласками и бурной страстью, топившей страх и предчувствия. Ласки и успокоительный отвар стали моим незаменимым спасением. Без них я жила бы в сплошном ужасе…

Чем дальше, тем более мягким и обходительным становился Кэрдан со мной – днем, в повседневном быту.

Хотя иногда не отказывал в удовольствии съязвить в мой адрес. А ночью… ночью я окончательно уверилась, что он использовал магию. И, наверно, окончательно свыклась с болью, которую его магия вызывала…

Я не спрашивала у него подтверждения, не просила объяснить или прекратить. Он подвел меня к этому тонко и почти незаметно. Сначала я думала, что по-другому между мужчиной и женщиной быть не может.

Потом догадалась – по демоническому блеску в его глазах, по жестким, отрывистым интонациям голоса, - что он делает так специально. Заметила, насколько больше удовольствия и возбуждения он получает от такой игры. Его возбуждение передавалось и мне. Точно зеркало, я ловила любые импульсы и возвращала ему. Он был литейной формой, я – расплавленной бронзой. Воля искусного кузнеца направляла мое течение, задавала очертания, определяла, сколько мне в них пребывать… Если ему нравилась моя боль – нравилось это и мне.

Одному Создателю ведомо, как далеко он собирался меня завести по этой дороге. Безропотно и послушно я следовала за ним в бездну темных страстей, что радовали его много сильнее обычной любви без изощрений и прикрас… Ничего, что он делал, к чему приучал меня, не вызывало отвращения и не повергало в ужас. Но и он, разумеется, был аккуратен. Я видела, как тщательно он контролирует себя, даже срывается исключительно в рамках допустимого, чтобы не спугнуть меня.

Все это я осознала много позже. В разгаре зимы 1441 года моя любовь была слепой,беззаветной, всеприемлющей. Я шла за ним, как ребенок за родителем – с безусловным доверием, с полной открытостью.

Мой уютный придуманный мирок, мой сладкий сон рассыпался в одночасье. Пелена наваждения истаяла, стоило увидеть и услышать то, что для моих глаз и ушей не предназначалось.