Приманка для дракона

Пока он разморозился, пока я порезала и поставила мариноваться, прошло три часа. А потом нужно было бежать к Тёмочке. Он проснулся и заплакал.

— Подумаешь, подождал бы, — ответил мужчина и встал.

Подошёл к холодильнику, достал банку пива и с характерным щелчком откупорил её. Выпил из горла.

— Но он не мог ждать. Он плакал, — почему-то растерялась я. — Неужели ты не понимаешь, он не может ждать? Да и колбаски сегодня другие, с чесноком. Вчера были люля-кебаб.

Мои слова вызвали недовольство мужчины. Он снова скривился:

— Не люблю полуфабрикаты, ты же знаешь.

Сто раз тебе говорил, а ты опять за своё. Лишь бы баклуши бить и не готовить. А ведь дома сидишь. Государство тебе деньги платит, чтобы ты за ребёнком и мужем ухаживала. Моя мать никогда не отказывалась готовить, — громко отхлебнув, он достал из кухонного шкафчика чипсы. — Закажи пиццу, что ли.

— У нас осталось мало денег, — нерешительно возражаю я, наблюдая, как он чешет круглое пузо. — Вчера купила пару ползуночков и подгузники. Осталось три тысячи до твоей зарплаты.

Ещё неделю жить.

— Возьми из декретных — через плечо бросает, как я теперь понимаю, якобы мой муж.

— Но я положила их на счёт. Их нельзя снять. Вань, мы же решили копить Теме на обучение. Ты что, забыл?!— чуть не плача, возражаю. — Ты стал таким грубым, Вань. Я не узнаю тебя. Что-то случилось на работе?..

Я вижу эту сцену как бы со стороны и одновременно участвую в ней. Но не могу высказать свои настоящие мысли. Как будто повторяю заученную наизусть пьесу.

Странное чувство.

И в тоже время я не могу отделаться от мысли, что мне всё здесь знакомо: и кухня с потертыми шкафчиками бежевого цвета, и стол, покрытый цветастой клеенкой. Кружки с потрескавшимися стенками, которые почему-то нельзя выбрасывать.

Ах да: «Мама отдала их скрепя сердце. Это фамильный сервиз, и неважно, что от него осталось три кружки и два блюдца. Если выкинешь, обидишь маму. А она не заслуживает того, чтобы какая-то девка её обижала».

И я даже вспомнила интонацию, с которой невсамделишный муж Ваня мне это говорил — столько в его тоне было гордости и апломба, что я тогда подумала — он цитирует мать.

И мне стало очень обидно. Я тоже не заслужила того, чтобы пить из треснувших кружек. А уж поколотые салатники сразу бы выбросила, но их тоже «нельзя трогать».

А почему я не могла пойти и купить другую посуду — не знала. Не могла и всё тут.

Вдруг я услышала детский плач. Он доносился из соседней комнаты, как и звук включённого телевизора.