Письма и имена

А сейчас забирай лечебного Чижика, и попытайся заснуть. А я побегу Санту сторожить.

Государь поцеловал ее, выключил свет, и исчез.

ГЛАВА 3. Это было, было и прошло... Все прошло и вьюгой замело…

Женька обняла Чижика и послушно закрыла глаза. Но не заснула, а впала в какое-то странное забытье. Видимо, сказалась температура, помноженная на коньяк и волнение. В этом своем полубредовом состоянии она бродила по тем самым парадным, бесконечно спускаясь по старым лестницам откуда-то сверху.

То ли – в глубину веков, то ли – в очередной расстрельный подвал.

Она надолго останавливалась на площадках у витражных окон, а мимо нее не спеша проходили какие-то люди. Вот, заботливо держа в руках обледеневшее полено, прошествовала старая барыня, по самые глаза замотанная в рваный платок. Вот, стуча сапогами, чинно прошагал суровый матрос в бескозырке. Вот – пробежала парочка лохматых молодцев в обтрепанных студенческих тужурках со срезанными пуговицами.

- Слышал, что усадьбу Блока крестьяне сожгли? – грустно спросил один.

– Зачем? Что он им сделал? Он же поэт, а не полицмейстер.

- Так ведь они не со зла – хмыкнул другой. - А просто потому, что, взявшись беречь брошенную усадьбу, понемногу разворовали все в доме, а потом захотели скрыть следы преступления…

- И сколько было по всей России таких усадеб и крестьян? – тоскливо подумала Птица. – Как сказали бы сейчас: «Ничего личного, просто бизнес». Немцы тоже усадьбу Толстого разграбили и сожгли – но они-то были враги! Дьявольщина! Кажется, я, наконец, начинаю понимать смысл выражения: «лучшее – враг хорошего».

Уж, какой бы «тюрьмой народов» российскую империю не выставляли, а до большевиков ей было далеко! Во всяком случае, за происхождение никто при царе не убивал. Ну, разве что евреям и там не везло, но погромы-то происходили где-нибудь в Кишиневе или в Киеве. Зато после революции досталось всем. Точную цифру уехавших и убитых до сих пор никто не назвал. Тринадцать миллионов – это только по Гражданской войне. Нарядненько так, построили новый мир!

Она коснулась рукой дубовых перил и снова начала спускаться вниз по вытертым временем ступеням.

- А все эти беженцы и беспризорники, выдернутые из привычной жизни, и брошенные умирать по всяким Екатеринославам и Константинополям? Что там, у Вертинского-то ностальгического было?

Звону дальнему тихо я внемлю у Днестра на зеленом лугу.