Ну, здравствуй, муж!

Да и кто из хаюрдагов укажет на меня? Или ты думаешь, что Вари–даг пойдет жаловаться Хаюрбу, что кто–то увел его младшую жену? Да он язык скорей откусит, чем признается, что не имеет власти в своем гареме.

– А если тебя когда–нибудь выдаст эльф–контрабандист?

– Ему какая выгода объявлять всем, что он продает амулеты Ханнора не только врагам–хаюрдагам, но и мне? Тем более, что я за молчание плачу вдвойне…

– Ох, Сашка! Рисковая ты девчонка!

– Ну все, я пошла.

Зарокотал барабан. Словно по его команде огонь в чашах взметнулся еще выше, раздвигая тьму ночи.

Шаша скинула с себя одежду, легким движением стянула с волос тюрбан, тряхнула ими и, плавно покачивая бедрами, вошла в круг света. Гаррон сел на задние лапы. Была бы более чувствительная натура, упал бы в обморок.

– Пресветлый Шаагиль! Вот это женщина!

Он впервые видел Шашу с непокрытой головой, а потому не ожидал, что у сероглазой танцовщицы окажется смоляной цвет волос. Золото обнаженной кожи мерцало искрами, лицо походило на маску, где живыми оставались только глаза, для контраста сильно подведенные черным.

Короткая, прямо обрезанная челка открывала густые брови, а вплетенные в пряди золотые змейки, покачиваясь в такт движениям, приковывали к себе взгляд. Все в ней завораживало и будило желание.

Губы, высокая грудь, маленький пупок и…

Ритм барабана учащался, танец набирал темп.

Сердце билось так, будто вознамерилось вырваться. Гаррон был ослеплен, повержен. Хотелось выть и кусаться. И бежать в ночь, чтобы ветер бил в лицо…

«Э–э–э… в морду».

Это небольшое уточнение отвлекло и даже раздосадовало. Был бы он мужчиной, ни за что не упустил бы столь горячую штучку, как Шаша. А он всего лишь паршивый пес, который еще в начале дня валялся в грязной канаве.

Самоуничижение не позволило запомнить тот момент, когда в руках танцовщицы появилась тонкая кисея, своей чернотой напоминающая звездное небо. Шаша крутанула ее над головой, и воздух сделался невероятно тяжелым. Смолк барабан, а язык у пса вывалился сам по себе.

Захотелось закрыть глаза и тихо скулить, представляя сахарную кость.

Между тем танцовщица неспешно огляделась. Гаррон, гася инстинкты и желания, проследил за ее взглядом и был немало удивлен. Все вокруг словно замерзли: музыкант так и не опустил ладонь на барабан, Толстуха Зу застыла с бананом в руках и открытым ртом, охрана каравана и хозяина оазиса смотрела вдаль пустыми глазами, даже Дани сидел истуканом, опустив светловолосую голову на колени.