Любовь и вороны - 3. Поводок для волка

Ты уже не нуждалась в матери так, как прежде.

— Ложь! — перебила ее я. — Я всегда нуждалась в тебе. Всегда, слышишь?! А ты…

Фраза завершилась предательским всхлипом, и я еще крепче сжала кулаки. Так, что ногти, наверное, до крови впились в ладони. Но я не обратила на боль ни малейшего внимания. Слишком сильная мука раздирала меня изнутри.

Неожиданно я вспомнила вчерашний разговор с Гортензией. Странно, мне показалось, что она не знает, чья я дочь. Так ли это? И кто тогда врет? Моя мать, утверждающая, будто просила Гортензию принять меня в стаю? Или Гортензия?

— Скажи, а Гортензия в курсе, что ты моя мать? — прямо спросила я.

Мать вздрогнула, как от удара. Побледнела и с нескрываемой тревогой посмотрела на меня.

— Нет, — после долгой паузы призналась она. — Не знает. И… Не говори ей, прошу! Это может быть опасно. Опасно для тебя, милая моя.

Я не понимала, о чем она. Наверное, слишком сильная боль терзала мое сердце сейчас, поэтому я никак не могла осмыслить услышанное. Потом. Я сделаю это потом, в тишине и одиночестве.

— Почему ты не оставила мне хотя бы записку? — не проговорила — промычала я, из последних сил сдерживая слезы. — Почему?

Мать еще ниже наклонила голову. Так, что носом почти уткнулась себе в грудь. И я поняла, что ответа ждать бессмысленно. Потому что. Вот и все объяснение. Потому что она прекрасно понимала, насколько подло поступает. И не смогла признать свое предательство хотя бы на бумаге. Поэтому предпочла сделать вид, будто все в порядке, будто так и надо.

Будто делает все лишь во благо мне. Более того, поэтому обошла всех соседей и убедила их не волноваться. Мол, непокорная дочь подалась в столицу. И мать вынуждена последовать за ней. По этой причине я не узнала об ее отъезде из подслушанных разговоров. Подумаешь, эка невидаль: семья отправилась в другой город. К моему возвращению все пересуды давным-давно улеглись. Беспорядок в доме наверняка устроили мальчишки. Пробрались в опустевшее жилище и от шалости перебили стекла. А я нафантазировала себе настоящую трагедию и несуществующего охотника.

— Кто мой отец? — попыталась я выяснить хотя бы эту правду. — Кто? Он из стаи Гортензии, верно? Я видела его?

— Я не могу сказать, — пролепетала мать. — Это не моя тайна…

Я с такой злостью саданула кулаком по стене, что расшибла костяшки в кровь. Но даже не почувствовала боли.

— Лари моя, — беспомощно забормотала мать, — пойми…

— Не называй меня так!

Я все-таки не выдержала и закричала.