Тайные хроники герцога Э

– Ты чего? – прошептала я, когда ощутила его ладонь на своей груди.

– Я три года был заперт в монастыре.

– И что? – я боялась дышать: начну вырываться и разбужу охотничий инстинкт, тогда мне девочкой отсюда не уйти.

– Хочу тебя, – его рука поползла вниз и, добравшись до зада, крепче притиснула меня к жесткому мужскому телу.

– Ты забыл? У меня все никакое. И грудь, и попа, – не удержалась напомнить я. – Или тебе все равно с кем?

– Не все равно. Иначе давно сорвался бы. Знаешь ли, здесь и монаха совратят.

– От кого? – помня свою принадлежность к слабому полу, брякнула единственное верное: – От рыцарей?

– От распутниц. За армией всегда тянется обоз с доступными женщинами. Кстати, они поспорили, кто быстрее совратит монаха.

– Спасибо, что предупредил, брат.

– Пожалуйста… – прошептал он в мои губы. Шепот, близость мужского тела, поглаживание ягодиц рукой будили во мне ответное желание. Я тоже провела три года в монастыре и из пятнадцатилетнего подростка превратилась в девушку, которой не чуждо познание неизведанного.

– У тебя уже был кто–то? – «брат» подмял меня под себя и выцеловывал дорожку на шее.

– Нет. Когда? – я, млея, закрыла глаза. Кто знает, как сложится жизнь? Смерть подкарауливает нас на каждом шагу. Я не фаталист, но обидно было бы погибнуть, не изведав любви, пусть и такой скоропалительной.

Он, хмыкнув, приподнялся на локтях, чтобы заглянуть в глаза.

– С четырнадцати лет. Регулярно. Можешь представить, как трудно было отказаться от женщин на три года. Мне специально подкладывали любовниц. Я второй после отца претендент на престол. Хотели заранее подсуетиться. Бастард тоже приносит деньги.

– Какой бастард?

– Мой. Если родится.

И тут меня словно кипятком облили. Что я творю? А если на самом деле бастард случится?

– Ты чего напряглась? Я же говорю, я опытный.

Я только открыла рот, чтобы заставить Конда слезть с меня, как в дверь постучали. Грозно, кулаком. Мой любовник сам скатился с кровати и принялся суетливо одергивать платье. Сделал страшные глаза, чтобы я не лежала, а тоже поднялась и оправила монашескую рясу, которая оказалась задрана чуть ли не до пупа.

– Капюшон, капюшон надвинь на лицо, – прошипел Конд, накидывая на себя мой палантин.

– Да? – просипел, подходя к двери.