Леди и оборотень

В её глазах, твёрдо встретивших взгляд графа, вспыхнул недобрый огонёк:

– И кто же в этом виноват, смею спросить?

Заметь эту сцену слуги или младшие члены семьи Варнс, они бы не поверили своим глазам: граф, надменный даже с равными себе, опустил голову после слов простой гувернантки.

– Я, – признался Дейл, – я во всём виноват. И каждый день казню себя за это. Поверь, Эдита, самый жалкий преступник в тюрьме короля, лишённый еды и солнечного света, счастливее меня. По крайней мере, ему есть, кого обвинять в своих несчастьях.

Но невыносимо знать, что ты собственными руками разрушил свою жизнь.

«И не только свою», – вздохнула про себя гувернантка.

– Только неужели за эти годы, я не заслужил хотя бы снисхождения? – в его голосе послышалась мольба. Эдита отвела глаза. – Ты всё ещё ненавидишь меня, верно?

Не дождавшись ответа, Дейл продолжил:

– Помню, когда-то ты сказала, что с радостью уничтожила бы меня своими руками. Я всё понимаю и не оправдываюсь. Но, подумай хотя бы о Бланке.

Она – моя плоть и кровь. Каково девочке будет жить дальше, зная, что её «тётушка», самый близкий ей человек, ненавидит её отца? Если ты меня не простишь…

– Я никогда не говорила Бланке дурного о вас, – хрипло сказала Эдита. Её пальцы сжали карандаш с такой силой, что грифель сломался. – Она знает только то, что вы горячо любили её мать и заботились о ней. Но это – не ради вас, а ради девочки. Мейлин хотела, чтобы она была счастлива. И зачем вам – моё прощение? Я – не ваша покойная жена.

– Всё равно. Если ты меня простишь, значит, простит и она.

Эдита выбросила обломки карандаша в стоявшую под столом корзину и вытерла испачканную ладонь. Её лицо осунулось и точно постарело, словно печальные воспоминания добавили сразу с десяток лет.

Она некоторое время молчала, не замечая, как граф с надеждой смотрит на неё:

– Оставим этот разговор, господин граф. Ни к чему, кроме новой ссоры, он не приведёт. Возможно, в будущем… Но сейчас я не в силах переломить себя.

А вам не нужно формальное прощение, не так ли?

Дейл выпрямил спину. На его губах застыла неестественная усмешка – нечто среднее между улыбкой и гримасой:

– Что ж, подождём, вдруг твои чувства изменятся. А пока вернёмся к основной теме нашей беседы. Бланка – всё, что у меня есть. Я вдруг понял, что не хочу разлучаться с дочерью, отдавать её в чужую семью, видеть своих внуков раз в год. Я этого не вынесу. И я нашёл выход.