Дар ненависти

Я наблюдаю за ними и невольно подхожу ближе.

- Вирке, нам всё-таки не следует этого делать.

- Ты что, испугался? –одним скользящим движением она поворачивается и показывает язык. – Вот уж не думала, что ты перепугаешься, как птенчик!

- Я не перепугался, - пробую босой ногой ледяную тёмную воду и понимаю, что, пожалуй, и правда страшно. Пруд куда глубже, чем казалось вначале, и очень-очень холодный.

- Пи-пи-пи! Маленький птенчик! – передразнивает Вирке, перескакивая с камня на камень, покачиваясь, приземляясь всё менее уверенно.

- Хватит, - я ступил в стылый мрак и протянул руку. – Пойдём домой.

Но она успела забрести так далеко… Слишком далеко.

- Ай! – она падает, подворачивая бледную от холода ногу, ударяется лбом о мокрую гладь и целиком прячется под водой.

А я ныряю прежде, чем успеваю понять, насколько же всё это глупо.

- И правда благородный, - бормотала Брианна. – Герой, ничего не скажешь. Ну потерпи ещё немного, совсем маленько.

Я выныривал из омута боли и пытался понять, где я, что делаю.

Сочувствующие ведьмы - раскрасневшиеся от усилий женщины, преклонившие колени и не решающиеся поднять взгляд; укутавшийся в безразличие Рикмас; чьи-то перехваченные тонкими верёвками руки, притянутые к отшлифованным подлокотникам.

Советник не отводил взгляда от хрустального шара, ловящего отсветы скованного решёткой окна. Холодные блики меняли очертания, ледяной водой перетекая из образа в образ, рисуя детей-близнецов из моих воспоминаний, отражая на лице мальчишки испуг, бессилие и готовность утопиться здесь и сейчас, если не вытащит сестру.

- Какое мне дело до его сестры? Копай глубже! То, что он скрывает, что не хочет рассказывать! – дёргал Рикмас ведьму.

- А я что делаю? – огрызалась Брианна. – Хотели самые тайные уголки памяти – нате вам. Любуйтесь. Значит, именно это ваш лорд и не хочет рассказывать больше всего.

Губы советника недовольно медленно двигались, растягивая слова бесконечно долго, не давая уловить смысл речи, расплываясь перед глазами.

Ведьма с копной каштановых волос быстро ободряюще коснулась напряжённого плеча и снова запустила в виски ленты боли.

Ладони сжимались не то от муки, не то от бессильной ярости, при каждой судороге дёргали путы, рвущие кожу; руки покрывались бисеринками пота от закатанных рукавов до тонких бледных пальцев. Мои руки.

А потом я вновь проваливался.

- Тише, Белен, тише. Скоро всё закончится, - вёл меня заботливый шёпот.

Нам с сестрой почти пятнадцать. Нет, не с сестрой.